Жанна всегда брала нижнюю полку у окна. Ещё с тех времён, когда ездила по работе через всю страну, она знала: нижняя боковая у окна. Вид на лес, тихо, никто над тобой не кряхтит.
На соседних полках устраивалась женщина лет тридцати пяти в голубом спортивном костюме и двое её мальчишек. Старшему лет двенадцать-тринадцать, младшему — не больше десяти. Зашли шумно, бросили рюкзаки наверх с грохотом.
— Тихо вы, люди едут, — сказала мать.
Мальчики не отреагировали. Старший уже заглядывал под полки — нет ли розетки.
— Тут зарядка есть?
— Вон, у столика.
Через три минуты оба уставились в экраны. Мать вздохнула и достала свой телефон.
Жанна отвернулась к окну. За стеклом Екатеринбург медленно исчезал — промышленные пятиэтажки, гаражи, пустырь, первый настоящий лес. Она любила этот момент: когда город заканчивается.
В детстве они ездили с отцом к деду в Пермь. Часов пять электричкой, иногда с пересадкой. Отец никогда не брал в дорогу книгу. Говорил: зачем читать, когда есть окно. И они смотрели вместе — кто первый увидит реку, кто насчитает больше красных крыш. Жанна всегда проигрывала. Отец замечал всё.
Старший мальчик обернулся к брату.
— Ты где завис? Я тебя жду уже пять минут.
— Я в загрузке.
— Включи вай-фай.
— Нет вай-фая, мы в поезде.
— Я знаю, что в поезде. Я просто говорю, — фыркнул старший.
Они помолчали. Младший снова уткнулся в экран.
— Слушай, ты помнишь уровень с башней?
— Какой?
— Ну где надо по краю идти.
— А. Я его прошёл.
— Как? Я три раза слетел.
— Надо просто не торопиться.
Жанна смотрела в окно. Поле сменилось лесом. Появилась небольшая станция без названия. Снова лес.
Минут через двадцать старший повернулся к матери.
— Мам, я хочу чай из вагона-ресторана.
— Свой возьми, из термоса.
— Там вкуснее.
— Возьми из термоса.
— Не хочу из термоса.
Мать ничего не ответила. Старший вздохнул. Уткнулся обратно в телефон.
Жанна смотрела, как за окном берёзы сменяются елями, а ели — снова берёзами. Вспоминала, как они с отцом считали столбы. Это была его идея: кто насчитает сто первым. Она обычно сбивалась где-то на семидесяти.
На третьем часу пути телефон старшего завибрировал — настойчиво, три раза подряд. Мальчик посмотрел на экран и поморщился.
— Мам.
Мать не открыла глаза.
— Мам. Нина опять.
Женщина посмотрела на экран, закрыла глаза снова.
— Ну возьми трубку.
Мальчик вздохнул. Взял.
— Да. Едем. Нормально. Ладно, пока.
Тридцать секунд. Нажал отбой и повернулся к брату.
— Зачем она вообще звонит.
— Скучает, наверное, — ответил младший.
— Да у неё кнопочный. Фотку не пришлёшь, видео не пришлёшь. Чего разговаривать.
И оба вернулись к игре.
Жанна смотрела в окно.
Поле. Лес. Поле.
Она не знала, кто такая эта Нина. Может, бабушка. Может, соседка, которой доверили полить цветы. А может, просто кто-то, кому не с кем поговорить в пустой квартире в Екатеринбурге, и кто позвонил просто так — убедиться, что все в порядке.
Жанна подумала о своей матери. О том, когда в последний раз разговаривала с ней по-настоящему — не «как здоровье» и не «ну всё, я занята». А долго. Когда обеим есть о чём говорить.
Не вспомнила.
Она потянулась к своей сумке. Телефон лежал во внутреннем кармане. Нашла его рукой.
И не достала.
Лес за окном тянулся долго. Тёмные ели сменились берёзами. Отец говорил: берёзы пошли — скоро будем. Он умер шесть лет назад. В последний раз Жанна разговаривала с ним за три дня. Торопилась куда-то.
Сказала: перезвоню.
Не перезвонила.
Я до сих пор не знаю, что правильнее. Не звонить — чтобы не тревожить по мелочам. Или звонить, даже когда нечего особо сказать.
Или просто признать, что боишься этих разговоров, потому они всегда выходят ни о чём, а сказать что-то важное так и остаётся несказанным.
Если бы вы сидели в том плацкарте и услышали: «Да у неё кнопочный, чего разговаривать» — вы бы промолчали? Или вспомнили бы, кому сами давно не звонили?
Напишите мне в комментариях. Я читаю каждое слово. И если истории о том, о чём принято молчать, вам близки — подписывайтесь. Здесь таких историй ещё много.