Я не знаю, зачем рассказываю это сейчас. Сорок пять лет молчала. Хватит уже.
В восемьдесят первом мне было двадцать. Я работала на почте в Челябинске, на Кирова, 76. У самого вокзала.
Мимо окон шли составы — длинные, грохочущие, пахнущие мазутом.
А в одном из таких составов ехал мой Алёша.
Он служил в роте сопровождения воинских грузов. Охранял вагоны с чем-то, о чём не положено было говорить.
— Лер, я даже сам не знаю, что там внутри, — смеялся он по телефону. — Может, тушёнка. А может, ракеты.
— Ты осторожнее.
— Да чего там осторожничать. Едем, спим, караулим. Скука смертная.
Последний раз мы разговаривали третьего сентября. Он звонил с вокзала в Свердловске. Говорил, что через два дня будет дома.
Не приехал.
Телеграмма
Шестого сентября на почту пришла мама. У неё было такое лицо, что я поняла всё раньше, чем она открыла рот.
— Лера, тебе звонили из военкомата.
— Кто звонил?
— Не знаю. Сказали — зайди.
Я не помню, как шла. Помню только, что на Кирова было солнечно. Нелепо солнечно для такого дня.
В военкомате сидел незнакомый капитан. Молодой, может, чуть старше меня. Он встал, когда я вошла.
— Вы Валерия Дмитриевна? Близкая рядового Попова?
— Да. Что с ним?
Помолчал. Сказал — ровно так, будто по бумажке читал:
— Алексей Попов погиб при исполнении служебного долга. Четвёртого сентября. Подробности сообщить не имею права.
Я села. Руки сами легли на колени, не знаю зачем. И вот зачем-то я спросила:
— Где его хоронят?
— В Оренбурге. Там его родители.
— Я поеду.
Капитан посмотрел на меня долго, внимательно.
— Вы ему кто?
— Я ему всё.
Оренбург
До Оренбурга я добиралась поездом. Двенадцать часов. Плацкарт. Лежала на верхней полке лицом к стене, и каждый стук колёс напоминал, что Алёша тоже слышал этот грохот. Изо дня в день, неделями.
Последний раз — четвёртого сентября.
Его мать Нина Ивановна открыла дверь и сразу обняла. Без слов. Маленькая, сухая, с красными веками.
В квартире пахло валерьянкой и жареной картошкой — она готовила, чтобы не сойти с ума.
— Я Лера. Из Челябинска.
— Знаю, детка. Он про тебя рассказывал. Говорил — женюсь, когда вернусь.
Мы сидели на кухне. Нина Ивановна наливала чай, и руки у неё не дрожали. Она уже отплакала. Осталась только пустота.
— Приехал офицер. Сказал — погиб при несении караула. Подробностей нет. Дело засекречено.
— Как это — нет подробностей?
— А вот так. Ни как, ни почему, ни с кого спросить. Хоронили в закрытом гробу.
Я смотрела на чашку. Чай остывал. На стене над холодильником висела фотография Алёши — школьная, с выпускного. Он улыбался так, будто знал что-то смешное и не говорил.
— Нина Ивановна, я узнаю, что случилось.
Она покачала головой.
— Не надо, Лерочка. Там стена. Я уже пробовала.
Два года тишины
Она оказалась права. Почти.
Я писала запросы. В часть. В военную прокуратуру. В министерство обороны. Ответы приходили одинаковые, слово в слово: «Ваше обращение рассмотрено. Информация составляет государственную тайну.»
Два года. Четырнадцать писем. И каждый раз — одна и та же отписка.
А потом, в восемьдесят третьем, мне позвонил незнакомый мужчина.
— Валерия Дмитриевна? Меня зовут Фёдор Григорьевич. Я из военной прокуратуры. Работал по делу вашего... друга.
— Я слушаю.
— Не по телефону. Могу встретиться. Расскажу, как было.
— Хочу.
Мы встретились в сквере у челябинского вокзала. Он был немолодой, грузный, в мятом пиджаке. Курил папиросу за папиросой. Руки жёлтые от никотина.
— Их было четверо в вагоне. Ваш Алексей, Миронов, Касаткин и сержант Воронцов. Караул. Ехали из Новосибирска через Курган.
— Знаю.
— На станции в Кургане к ним подсел человек. Показал удостоверение сотрудника милиции. Попросился проехать один перегон. Ребята пустили.
Я молчала. А что тут скажешь. Фёдор Григорьевич щёлкнул зажигалкой, прикурил новую.
— Удостоверение было краденое. Настоящее, но чужое. Этот человек сбежал из-под конвоя за полгода до того. Бывший военный. Знал, как устроена охрана. Знал, что ребята пустят человека в форме.
— Что он сделал?
— Ночью забрал автомат у часового. И открыл огонь. По всем четверым.
— Они спали?
Фёдор Григорьевич затянулся глубоко. Посмотрел мимо меня, на рельсы за забором.
— Трое спали. Один — нет.
Я не спросила, кто был четвёртым. Тем, кто не спал. Наверное, не хотела знать. До сих пор не знаю.
— Зачем ему это? Зачем убивать?
— Оружие. Забрал два автомата и все патроны. Потом пошёл грабить. В Кустанае ранил ножом мужчину при угоне машины. В Тамбове напал на инкассаторов — одного застрелил, второго покалечил. Шофёр чудом выжил.
— Господи.
— Его поймали на вокзале в Пензе. Он опять собирался сесть в поезд. Поезд для него был домом.
Фёдор Григорьевич помолчал. И добавил — тихо, почти себе под нос:
— Расстреляли в восемьдесят четвёртом. Вот, собственно, и всё.
Мы сидели на скамейке, и за забором грохотали составы. Один за другим. Вчера, позавчера, всю жизнь.
— Спасибо, что рассказали.
— Извините, что так поздно.
Потом
Мне сейчас шестьдесят пять. Я до сих пор живу в Челябинске. На той же Кирова. Почту давно закрыли, на её месте аптека.
А составы всё идут мимо окон. Утром, вечером, ночью. Грохот, лязг, гудок.
И иногда чудится, что в одном из этих вагонов едет двадцатилетний парень, который звонит с вокзала и говорит: «Лер, через два дня буду дома.»
Он не приехал. Но я его жду.
Не знаю, зачем рассказала это тебе. Может, устала молчать. А может, кто-то должен помнить этих четверых ребят, которых принято не вспоминать. Если тебе не безразлично — можно подписаться. Я тут рассказываю то, о чём обычно молчат.