— Доброе утро, Леночка. Ты такая бледная. Опять кофе пила натощак?
Я обернулась на голос свекрови. Нина Петровна стояла в дверях кухни, поджав губы. На ней был её любимый сиреневый халат, тот самый, в котором она уже третий год встречает меня по утрам. Квартира наша — двушка в панельной пятиэтажке, пятьдесят четыре квадратных метра, из которых два — вечно заняты её коробками с соленьями.
— Всё нормально, Нина Петровна. Я просто вчера поздно пришла.
— Поздно, рано... Вечно ты где-то пропадаешь. Мой сын, между прочим, голодный. Он тебе муж или так, для галочки?
Димон, её сын и мой законный супруг третий год, спал на диване в зале. Третий год я просыпаюсь в шесть утра, еду на работу в такси-диспетчерскую, возвращаюсь в десять вечера, а он лежит в телефоне. На вопрос "когда ты найдёшь работу" он отвечает: "Да ты достала, мама же говорит, что я творческий человек".
Я села за стол. На тарелке лежал бутерброд с сыром, который я сделала в пять утра, пока свекровь спала. Она взяла его. Я видела, как её пухлые пальцы с облупленным маникюром накрыли тарелку.
— Нина Петровна, это мой завтрак.
— Ой, сделаешь себе другой. Матери-то надо уважение оказывать. Я, между прочим, не чужая. Живу с вами, помогаю, чем могу.
Помощь её заключалась в том, что она контролировала каждый мой шаг, перекладывала вещи в шкафу и говорила соседкам, что её невестка — "та ещё зараза". Квартира, кстати, была моя. Я купила её за два года до встречи с Димоном. Ипотека висела на мне до прошлого года, я выплатила последний платёж сама, без копейки мужа. Димоныч тогда играл в танки и просил "кэша на донат".
Свекровь приехала к нам полтора года назад. Сказала, что у неё крыша потекла в хрущёвке, надо переждать ремонт. Переждать затянулось. Сначала она заняла мою полку в ванной, потом мой табурет на кухне, потом начала требовать ключи от входной двери.
Я дала. Потому что я дура. Потому что думала: семья же, надо помогать.
— Лена, ты меня слышишь вообще? — свекровь махнула рукой перед моим лицом. — Я тебе говорю, надо документы подготовить. А ты нос воротишь.
— Какие документы?
Нина Петровна села напротив. Глаза у неё заблестели. Я знала этот блеск — он появлялся, когда она что-то задумала. Обычно что-то, что выгодно только ей.
— Ты квартиру когда покупала? Ещё до Димы?
— Да. А что?
— А то, Леночка, что ты женщина. Вдруг с тобой что случится? Где мой сын жить будет?
— Со мной ничего не случится.
— Все так говорят. А потом — раз, и нет человека. Я вчера с Люськой из третьего подъезда говорила. У её племянницы свекровь молодец оказалась, настояла, что невестка переписала квартиру на мужа. И правильно. А то пришли бы братья, сестры, отжали бы жильё у вдовца.
Я замерла. Братьев у меня нет. Я одна у мамы. Мама живёт в Пензе, в своей двушке, и приезжать сюда не собирается. Свекровь об этом знала. Она знала всё — сколько я зарабатываю, сколько у меня на карте, даже пароль от телефона я ей один раз сказала, когда просила посмотреть, почему не идёт сигнал.
— Нина Петровна, я не собираюсь переписывать квартиру на Диму. Это моя квартира.
— Вот это "моя" выбрось из головы. В браке всё общее. Димка вон стены тебе красил? Красил. Полы клал? Клал. Он вложил в эту квартиру душу. А ты его как собачку держишь.
Дима красил одну стену в коридоре два месяца. Полы он сначала залил дешёвой стяжкой, которая пошла трещинами, а потом сказал, что "так и должно быть, это дизайн". Я вызывала мастеров, они переделывали за мои деньги, и Димон обижался неделю, что я не доверяю мужчине.
Но свекровь говорила так уверенно, что на секунду мне стало стыдно. На секунду я подумала — а вдруг и правда надо? Вдруг я эгоистка?
— Ты подумай, — свекровь встала. — Не спеши. Машина у тебя есть, квартира есть, Димка есть. Всё при тебе. А отдаст Бог что — слесарь в ЖЭКе будет с твоей машиной ездить. Поняла?
Я ничего не поняла. Но слова "отдаст Бог что" застряли в голове как гвоздь.
В тот день ушла на работу раньше. По дороге звонила мама, спрашивала, как дела. Я сказала, что всё хорошо. Не сказала про свекровь. Не сказала, потому что мама в Пензе, ей хватает своего давления и соседки Валентины, которая вечно жалуется на жизнь.
Вечером Димон встретил меня на пороге. Это было странно. Обычно его максимум — недовольное "денег дай" из-под одеяла.
— Лен, привет. Ты маму сегодня не обижала?
— Что? Я её не обижала.
— Она плакала. Сказала, что ты её выгоняешь. Что квартира твоя и ты хочешь жить одна. Что мы тебе не нужны.
Я выдохнула. Димон стоял в растянутых трениках и чесал живот. Когда-то он мне нравился. Был смешной, легко находил общий язык с моими подругами, приносил цветы без повода. Свадьбу мы играли дешёвую, в кафе у метро, потому что он был без работы, а я копила на новый холодильник. Потом он нашёл работу. Потом потерял. Потом был айфон в кредит на моё имя, который я плачу до сих пор. И ещё кредит на "лечение" его мамы — тогда она сказала, что у неё серьёзное обследование и нет денег. У неё был насморк.
— Дима, я не выгоняю твою маму. Я вообще не говорила сегодня про квартиру. Это она ко мне пришла.
— А ты не начинай, а? — голос его стал злым. — Мама старенькая, она переживает. Ты для неё чужая, а я — сын. Конечно, она хочет, чтобы я был защищён.
— От кого? От меня?
Он промолчал. И в этом молчании я услышала ответ.
На следующий день свекровь была ласковой. Сварила мне овсянку — впервые за полтора года. Налила чай в мою любимую кружку. Села рядом и погладила по руке.
— Леночка, прости дуру старую. Я вчера погорячилась. Просто возраст, знаешь. Боюсь за сына. Ты одна у нас умница, красавица. Я тут поговорила с одной женщиной, с ней посоветоваться надо.
— С кем?
— С юристом. Хорошим. Он мне сказал, что надёжнее всего будет, если вы с Димой подпишете брачный договор. Или хотя бы дарственную. Так, для галочки. Документы будут лежать, ничего не случится, а у нас с Димой спокойствие.
Я знала, что дарственная — это передача прав. Передача моей квартиры другому человеку. Но в голове засело слово "спокойствие". Мне так хотелось спокойствия. Не просыпаться с мыслью, что сегодня она опять будет критиковать. Не слышать, как Димон ночью жалуется маме на меня шёпотом на кухне.
— Давай не будем торопиться, — сказала я. — Я подумаю.
— Думай, Леночка, думай. Но время не резиновое. У подруги Люськи племянница долго думала, пока её муж в больницу не попал. Пришлось через суд оформлять, два года мыкалась. А у нас с тобой всё по-родственному, без судов.
Нотариус приехал через два дня. Свекровь настояла, что "к дому". Я была на работе, когда она позвонила.
— Лена, ты домой возвращайся, документы уже почти готовы, только твоя подпись нужна.
— Какие документы?
— Ну что ты заладила — какие, какие. Дарственная. Я же тебе говорила. Оформляй, чтоб душа не болела.
Я бросила клиентов, поймала такси — семьсот рублей до дома. Влетела в квартиру. На кухне сидел мужчина в сером костюме. Нотариус, как я поняла. Перед ним лежали бумаги. Рядом — свекровь с блокнотом и ручкой, как на экзамене. Димон сидел в углу и смотрел в телефон.
— Здравствуйте, — сказала я. — Мне нужно посмотреть, что я подписываю.
— Это дарственная, — ответил нотариус без улыбки. — Вы передаёте долю в квартире своему супругу.
— Какую долю?
Свекровь заёрзала.
— Лена, ну какую? Квартира целиком переходит на Диму. Для твоей же безопасности. Живёте вы вместе, ничего не меняется.
— Переходит Квартира? Вся?
— Да что тебе, жалко? — Димон поднял голову. — Я тебя на руках носить буду.
— Ты деньги мои на айфон не отдал. Ипотеку я одна платила. Квартира моя, я её до брака купила. Зачем я должна её тебе дарить?
— Ты с кем разговариваешь? — свекровь встала. — С мужем! Это его дом тоже! Ты без него кто? Определилась бы уже: или мы семья, или ты одна. Если одна — выметайся.
— Это моя квартира.
— Завтра утром будешь в суде доказывать, чья она. У меня есть расписка, что ты брала у меня три миллиона на эту квартиру. Нотариус засвидетельствует.
Нотариус, человек в сером костюме, поднял брови.
— Нина Петровна, я не могу свидетельствовать расписку, которой не видел.
— Увидишь, — отрезала свекровь. — Всё будет. А ты, Лена, подписывай. Иначе пеняй на себя.
Я взяла бумаги. Текст был написан мелко, но главное я успела прочитать: "Даритель передаёт в дар одаряемому следующее недвижимое имущество: трехкомнатную квартиру, расположенную по адресу..." Трёхкомнатную. У меня двушка. Где трёхкомнатная? Я перечитала адрес. Адрес был правильный. Но количество комнат другое.
— Это что за фигня? — я показала бумагу нотариусу. — У меня квартира с двумя комнатами. Здесь написано три.
Нотариус взял документ, надел очки. Посмотрел на меня, потом на свекровь.
— Нина Петровна, тут несоответствие. Я не могу заверять документ с ошибкой в характеристиках объекта.
— Как ошибка? — свекровь покраснела. — Это не ошибка. Это я ей хорошую квартиру хочу, чтобы у детей были комнаты. Потом мы сделаем перепланировку.
— Перепланировка не меняет количество комнат в кадастре, — сухо ответил нотариус. — И дарственная составляется на существующий объект, а не на будущий.
Я смотрела на свекровь. Она смотрела на нотариуса. И в её глазах я увидела страх. Не страх потерять квартиру — страх, что план провалился.
— Я не подпишу, — сказала я тихо.
— Что?
— Я сказала, не подпишу. Ничего. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Уходите вон из моей квартиры. Все трое.
— Уходите вон из моей квартиры. Все трое.
Я сказала это и сама испугалась своего голоса. Он был громким. Слишком громким для кухни, где всегда пахло тушёной капустой и где я привыкла молчать.
Нотариус поднялся. Он был спокоен. Собрал свои бумаги, положил в портфель. Посмотрел на свекровь и сказал ей так, будто обсуждал погоду:
— Нина Петровна, без согласия собственника я не работаю. И вас предупреждаю: попытка оформления подложных документов — это уголовная ответственность.
Свекровь побелела. Сиреневый халат делал её лицо серым, как старая простыня.
— Какой уголовной? Вы что, адвокат? Вы просто нотариус.
— Нотариус, который обязан сообщить о подозрительных сделках в правоохранительные органы. Всего доброго.
Дверь за ним закрылась. Тишина была такой густой, что я слышала, как тикают часы над плитой. Мои часы, я их купила в Икее за пятьсот рублей. Димон тогда сказал, что дешёвка, но повесить сам не мог, потому что боялся дрели. Вешал сосед дядя Витя из пятьдесят седьмой квартиры.
Димон сидел в углу, сжав телефон в руке. Я посмотрела на него. Он смотрел в пол.
— Ты знал? — спросила я. — Что твоя мать попросила нотариуса подделать дарственную на трёхкомнатную квартиру?
Он молчал. Свекровь зашипела, как утюг, который забыли выключить:
— Ты что на сына давишь? Он ни при чём. Это я всё. Я хотела как лучше. Чтобы Дима был хозяином, а ты поняла, что без него — ноль.
— Я без него была. Ипотеку брала. Квартиру покупала. Ремонт делала. Димон, ты хоть раз в месяц платил за коммуналку?
— Ну... я же...
— Что же? Мне нужные слова. Ты платил?
— Мама сказала, что женщина должна...
— Мама сказала. Всё с тобой ясно.
Я ушла в спальню. Села на кровать и разревелась. Плакала в подушку, чтобы не слышали. Зачем я связалась с этим маменькиным сынком? Зачем пустила в дом его мать? Почему не послала их обоих ещё тогда, когда он сказал, что хочет жить со мной, но без работы?
Звонила мама. Я не взяла трубку. Она написала: «Дочь, что случилось? У тебя голос на грани разрыва». Я не ответила.
Через час я успокоилась. Умылась холодной водой. Вышла на кухню. Свекровь сидела за столом, спиной ко мне. Димон лежал на диване в зале, сериал смотрел по телевизору, моему телевизору, который я купила в кредит и выплатила прошлым летом.
— Нина Петровна, — сказала я. — У тебя есть семь дней, чтобы собрать вещи. Ты уезжаешь.
Она медленно повернулась. Лицо её было спокойным. Слишком спокойным.
— Это ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я прошу уйти.
— А уйти мне некуда. Квартира моя продана. Я её продала, когда к вам переезжала.
— Продала? Зачем?
— А ты думала, я на халяву живу? Я Димке деньги отдала. Он мне сказал, что купит нам всем новую квартиру, побольше. Но ты же не хочешь переписывать эту, так что сидите в своей клетушке.
Я посмотрела на Димона. Он не обернулся.
— Дима, это правда? Ты взял у матери деньги и сказал, что купишь квартиру?
— Лен, ну не сейчас.
— Сейчас. Ты взял?
— Взял. Но это наше общее дело. Я хотел как лучше.
— Какая сумма?
— Два с половиной миллиона.
Я села на табуретку. Два с половиной миллиона рублей. Куда он их дел? Он не работал, не вкладывал, не покупал ничего, кроме новой приставки и сникерсов.
— Где деньги, Дима?
— Ну... я...
— Где деньги? — голос свекрови зазвенел. — Сын, ты сказал, что купил квартиру в новостройке. Где ключи?
Он молчал. Я вдруг поняла, что сейчас произойдёт. Я видела этого человека три года. Он мог врать легко, просто, глядя в глаза. Но когда правда наступала на горло, он замолкал.
— Ты их проиграл? — спросила я. — В этих твоих онлайн казино?
Он не ответил.
Свекровь закричала. Кричала так, что соседи за стенкой застучали. Она кричала, что сын — предатель, что она осталась без квартиры, что я — змея подколодная, не дала оформить дарственную вовремя.
— Если бы ты подписала, — орала она, — он бы не проиграл! Он был бы занят квартирой!
Я встала. Пошла к двери. Открыла её настежь.
— Вон. Убирайтесь оба. Хотите разбираться — разбирайтесь на улице. Я вызываю полицию.
Свекровь затихла. Димон встал с дивана, выключил телевизор.
— Лен, не позорься. Соседи же увидят.
— Пусть видят. Я больше не собираюсь прятать чужую совесть. Вон.
Они вышли в подъезд. Свекровь накинула пальто поверх халата. Димон надел кеды, не завязав шнурки. Я закрыла дверь на два замка.
В тот вечер я осталась одна. Впервые за три года я села на кухне и выпила чай в тишине. Потом позвонила маме в Пензу. Рассказала всё. Мама плакала. Я не плакала. Плакать больше не хотелось.
Через два дня они вернулись. Оба. Свекровь с чемоданом, Димон с пакетом.
— Мы передумали, — сказал он. — Мы семья. Мама извинилась.
— Нет, — ответила я. — Не семья.
— Леночка, ну прости старуху, — свекровь сложила руки как на молитве. — Я погорячилась. Димка деньги вернёт. Мы квартиру мою обратно выкупим. Только не выгоняй.
— Ты продала её два года назад. Два года, Нина Петровна. Срок обратного выкупа прошёл. Где вы возьмёте два с половиной миллиона?
— Димка устроится на работу.
Я рассмеялась. Димка устроится. Три года я слышала эту песню. Три года ждала. Три года платила за всё сама.
— Поздно. Я подала заявление в полицию о попытке мошенничества. Иск в суд о выселении. Вам придут повестки.
Свекровь посерела. Димон выронил пакет — оттуда вывалились носки и пачка пельменей.
— Ты что, правда? — он побелел. — Лена, ты не можешь. Это же моя мать.
— А я кто? — спросила я. — Жена? Или квартира с двумя комнатами и кухней, которую вы хотели у меня отнять?
Никто не ответил.
Через неделю пришла повестка в суд. Я наняла адвоката. Нашла его через подругу с работы — её тётя работала в юридической конторе и занималась жилищными спорами. Адвоката звали Олег Викторович. Ему было пятьдесят лет, он нюхал табак и говорил не спеша, словно каждое слово взвешивал на весах.
— Лена, — сказал он, прочитав мои документы. — У вас хорошая позиция. Квартира приобретена до брака, никто из членов семьи супруга не имеет на неё прав. Но есть одно но.
— Какое?
— Муж не работал. Это значит, что он может требовать алименты при разводе, если докажет, что был нетрудоспособен. Но он трудоспособен. Возраст позволяет.
— Он здоров. Просто ленив.
— Значит, алименты не грозят. А вот свекровь... Она подала встречный иск. Утверждает, что вложила в ремонт вашей квартиры двести тысяч рублей и требует компенсацию.
— Какие двести тысяч? Она купила краску для стен в коридоре. Краска стоила пятьсот рублей. Всё остальное делала я.
— Это будем доказывать. Чеки есть?
— У меня всё в телефоне. Я каждую покупку фотографирую.
— Отлично. Тогда продолжим.
Первое судебное заседание было через месяц. Все эти тридцать дней я жила как на пороховой бочке. Свекровь и Димон не уходили. Они ночевали в зале — она на диване, он на полу. Я закрывала спальню изнутри и слушала, как они шепчутся. Слышала слова "адвокат", "судья", "взятка". Надеялась, что они просто пугают.
В ночь перед заседанием кто-то позвонил в дверь. Я не открыла. Звонок повторился в два часа ночи, потом в три. Под утро я вызвала полицию, но когда они приехали, никого не было. Соседка снизу сказала, что видела Димона с каким-то мужиком. Они стояли у подъезда и курили.
Я поняла: они готовят что-то серьёзное.
Утром в день заседания я пришла в суд за полчаса до начала. Олег Викторович уже ждал в коридоре. Он был в строгом костюме, пахло от него мятными леденцами.
— Держитесь спокойно, — сказал он. — Говорите только факты. Никаких эмоций.
Вошли Димон и свекровь. За ними — женщина в синем платке. Их свидетельница, как я поняла. Она смотрела на меня зло, как будто я была виновата в чужом обмане.
Судья, женщина лет сорока с усталым лицом, открыла заседание.
— Истец — Лена Смирнова. Требование о выселении лиц, не являющихся собственниками жилья. Встречный иск — ответчица Нина Петровна Смирнова о взыскании двухсот тысяч рублей за улучшение жилищных условий. Стороны, ваши позиции.
Олег Викторович встал. Он говорил спокойно, показывал документы — свидетельство о собственности, выписку из ЕГРН, кредитный договор, платёжки по ипотеке. Всё, что я собрала за три года.
— Квартира приобретена до брака, — сказал он. — Ответчики не являются членами семьи собственника в юридическом смысле, так как супруг не вносил вклада в приобретение имущества. Свекровь проживала временно, соглашение о порядке пользования не заключалось. Требования о выселении законны.
Судья кивнула.
— Возражения?
Свекровь вскочила.
— Как это законны? Я здесь полтора года живу! Я в ремонт деньги вкладывала! Стены красила, полы клала!
— Есть чеки? — спросила судья.
— Ну... я не сохранила. Но я свидетельницу привела! Люся, скажи!
Женщина в синем платке встала.
— Я видела, как Нина Петровна покупала краску. И обои. И ещё ламинат. Она говорила, что помогает невестке.
— То есть вы не видели чеки? — уточнила судья.
— Нет, но я верю ей. Она хорошая женщина.
Олег Викторович усмехнулся.
— Ваша честь, свидетельские показания без документального подтверждения не могут служить основанием для взыскания средств, тем более что истец предоставила чеки на все строительные материалы, купленные за последние три года. Среди них нет покупок на фамилию ответчицы.
Я протянула папку. Судья полистала. На её лице появилось что-то похожее на усталую улыбку.
— Встречный иск отклонить. Требование о выселении удовлетворить. Ответчики обязаны освободить жилое помещение в течение тридцати дней.
Свекровь закричала. Дима схватил её за руку.
— Вы все подкуплены! — кричала Нина Петровна. — Эта девка заплатила судье! Я буду жаловаться!
— За проявление неуважения к суду — штраф пять тысяч рублей, — спокойно сказала судья. — Следующее заседание через месяц по вопросу возмещения судебных издержек.
Мы вышли в коридор. Олег Викторович пожал мне руку.
— Поздравляю. Это была лёгкая победа. Но самое сложное впереди.
— Что сложнее?
— Выселение. Если они не уйдут добровольно, придётся вызывать приставов. Это может затянуться на полгода.
Я посмотрела на Димона. Он стоял у окна, обняв за плечи плачущую мать. И в этот момент я поняла, что ненавижу его. Не за деньги, не за обман, не за свекровь. За то, что он никогда не был мужем. За то, что я одна шла к этой победе.
— Олег Викторович, — сказала я. — Подавайте на развод. И на раздел имущества, которого у нас нет, но пусть знает.
Адвокат кивнул. Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце. Я села в свою машину, ту самую, которую купила тоже до брака, и заплакала.
Но это были другие слёзы. Слёзы облегчения.
Тридцать дней, которые дал суд на добровольное выселение, превратились в ад. Я не спала по ночам, потому что за стенкой в зале свекровь громко смотрела телевизор. Не мой телевизор — я его переставила в спальню на второй день после решения суда. У неё оказался старый портативный приёмник, который она вытащила из чемодана. Он работал на батарейках и хрипел так, что у меня болела голова.
Они не собирались уходить. Я поняла это на третий день. Димон перестал со мной разговаривать вовсе. Проходил мимо, как сквозь стену. Но вечерами я слышала, как он говорит матери шёпотом: "Она не вывезет, сдастся, уедет сама".
Я не собиралась сдаваться. Каждое утро я вставала в шесть, умывалась, завтракала на кухне. Свекровь выходила следом и молча садилась напротив. Мы смотрели друг на друга, как два враждующих зверька в одной клетке.
— Лена, — сказала она однажды. — Ты же понимаешь, что у нас нет денег на новую квартиру. Димка без работы. Куда мы пойдём?
— Это не моя проблема.
— Как это не твоя? Ты жена.
— Пока жена. Но подала на развод.
Свекровь выпрямилась. Её глаза сузились.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела. Заявление в суде.
— Димка скажет, что ты его била. Что ты пьющая. Что ты... — она запнулась, подбирая слова. — Что ты проститутка.
— Пусть скажет. Докажет. У меня есть свидетели. Твоя Люська из третьего подъезда? Она уже дала показания, что видела, как ты угрожала мне ножом. Я записала.
Свекровь побледнела. Ножом она не угрожала. Но я блефовала, и это сработало.
— Ты врёшь.
— А ты проверь.
Пятый день после суда. Я купила камеру видеонаблюдения. Маленькую, с датчиком движения. Поставила в коридоре, направила на вход в спальню. Запись шла на облачный сервис, доступ с телефона. Сосед дядя Витя из пятьдесят седьмой квартиры помог закрепить — он работал в охранной фирме и дал совет.
— Ленка, — сказал он, сверля стену. — Твой Димон с мамашей вчера вечером козни строили. Я слышал через стенку. Говорили про какого-то участкового.
— Что именно?
— Не разобрал. Но слово "подстава" было. Будь осторожна.
На седьмой день случилось то, чего я боялась. Вечером, когда я вернулась с работы, входная дверь была открыта. Не взломана — открыта ключом. У них были ключи, я не успела поменять замки.
В квартире пахло дымом. На кухне горел газ. Свекровь сидела на полу у плиты и держалась за сердце.
— Лена, вызови скорую. Мне плохо.
Димон стоял рядом с телефоном в руке.
— Она упала. Ты виновата. Ты довела мать.
Я посмотрела на плиту. Конфорка была открыта, но пламени не было. Запах газа ударил в нос.
— Ты что, дура? Газ выключи!
— Не кричи на меня! — свекровь закашлялась. — Это ты во всём виновата. Если бы ты не подала в суд, у меня бы сердце не прихватило.
Я перекрыла газ. Открыла окно. Потом вызвала скорую и полицию. Не потому, что переживала — потому что чувствовала подставу.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врач, молодой парень в очках, посмотрел на свекровь, измерил давление.
— Давление в норме. Сердце слушается. Жалобы на что?
— Она упала, — встрял Димон. — Потеряла сознание.
— Потеряла сознание? — врач поднял брови. — Уважаемая, вы помните, как падали?
Свекровь заморгала.
— Ну... я шла на кухню, закружилась голова, и всё.
— Ушибы есть? Гематомы?
— Нет.
Врач посмотрел на меня. Я стояла у двери.
— Скорая помощь не такси, — сказал он устало. — Если нет показаний — везите в поликлинику завтра утром. А газ включённый — это уже к участковому.
Они ушли. Свекровь встала с пола, и я заметила, как легко она поднялась. Без всякой боли. Без хрипов. Чистая игра.
Полиция приехала через час. Участковый, мужчина под пятьдесят с усами, записал показания. Я сказала про газ. Димон сказал, что это я сама включила, а они спали. Участковый посмотрел на меня, на них.
— Вы, граждане, разбирайтесь сами. Уголовки тут нет.
Ушёл.
На восьмой день я наняла юриста по выселению. Олег Викторович посоветовал подавать на принудительное через службу судебных приставов. Тридцатидневный срок истекал через двадцать два дня. Мы могли не ждать.
— Напишем заявление на исполнение решения суда, — сказал он по телефону. — Приставы дадут им ещё пять дней. Потом — выдворение.
— Сколько это будет стоить?
— Десять тысяч на пошлину и эвакуацию вещей. Плюс мои услуги.
Я согласилась. Денег было впритык — зарплата диспетчера пятнадцать тысяч, плюс подработки. Но я копила, не покупала новую одежду, не ходила в кафе. Каждый рубль шёл на войну за свою квартиру.
Тринадцатый день. Я пришла домой и поняла, что кто-то рылся в моей спальне. Шкаф был открыт, ящики комода выдвинуты. Мои документы, которые лежали в папке на полке, исчезли. Свидетельство о собственности, паспорт, СНИЛС, ИНН. Всё, что нужно, чтобы оформить любую сделку.
Я замерла. Сердце заколотилось.
— Где мои документы?
Из зала вышла свекровь.
— Какие документы?
— Мои. Папка красная. На полке в спальне.
— Не знаю. Может, сама куда положила. Ты вечно всё теряешь.
Я прошла в зал. Димон сидел на диване, смотрел в телефон.
— Дима.
— Что?
— Ты брал мои документы?
— С какой радости? Мне твои документы не нужны.
Я заметила, что они оба не смотрят мне в глаза. Свекровь ушла на кухню, загремела посудой. Димон выключил телефон и уставился в стену.
— Я вызываю полицию. Кража документов — это статья.
— Никто ничего не крал, — голос Димона дрогнул. — Ты просто забыла, где положила.
— Я ничего не забываю. Я каждое утро проверяю, на месте ли папка. Сегодня утром она была. Вечером её нет. Кто был в квартире?
— Никого не было. Мы с мамой никуда не выходили.
— Значит, вы и взяли.
Свекровь выскочила с кухни с половником в руке.
— Ты на кого орёшь, дрянь! Это наш дом! Мы имеем право знать, где что лежит! А твои документы мы выкинули, потому что они нам мешали! Лежали на виду, глаза мозолили!
Я застыла.
— Выкинули?
— В мусоропровод. Вместе с твоими старыми тряпками.
Я выбежала в подъезд. Мусоропровод был пуст. Скорее всего, они действительно выбросили папку, зная, что без документов я не смогу ничего доказать.
Но я была умнее. Копии всех документов лежали в облачном хранилище. А оригиналы я могла восстановить за две недели. Паспорт уже заказывала новый через госуслуги.
Я не стала вызывать полицию. Это была бы потеря времени. Вместо этого я позвонила дяде Вите.
— Здравствуйте. Вы не поможете мне поменять замки?
— Завтра с утра, — сказал он. — Приду с новыми.
Утром четырнадцатого дня я поменяла замки. Свекровь и Димон проснулись от звука дрели.
— Ты что делаешь? — заорала свекровь.
— Меняю замки. Через шестнадцать дней решение суда вступает в полную силу. Можете посидеть в квартире без ключей ещё немного.
— Мы не уйдём! — кричала она. — Никуда мы не уйдём! Вызови полицию, пусть она тебя арестует!
— За что? За то, что я меняю замки в собственной квартире?
Я закончила через час. В руках у меня был один комплект ключей. Второй я отдала дяде Вите на хранение.
— Если со мной что-то случится, передайте моей маме.
Дядя Витя кивнул. Он был хороший мужик. Единственный, кто поддержал меня в этом доме.
Двадцатый день. Истекал срок на добровольное выселение. Свекровь и Димон не уходили. Они прятали ключи, которые не работали, и требовали впустить их.
Я не впускала.
— Моя квартира. У вас нет права жить здесь.
Свекровь стояла на лестничной клетке и колотила в дверь.
— Ты ответишь за это!
— У меня есть решение суда, — ответила я. — А у вас нет ничего.
Дима молчал. Он стоял за матерью и курил. Даже не пытался защитить её.
Двадцать первый день. Я подала заявление в службу судебных приставов. Олег Викторович помог написать. Фабула была простой: решение суда не исполнено, должники уклоняются, прошу принудительного выселения.
Двадцать пятый день. Пришёл пристав. Молодой парень, лейтенант, с уставшим лицом. Позвонил в дверь. Открыла я.
— Лена Смирнова?
— Да.
— По решению суда ответчики должны были освободить помещение до двадцатого числа. Сегодня двадцать пятое. Они выехали?
— Нет. Они здесь. В зале.
Пристав прошёл в квартиру. Свекровь сидела на диване, сложив руки на груди. Димон стоял у окна.
— Граждане Смирновы, — сказал пристав. — На основании решения суда требую освободить жилое помещение в течение пяти суток. По истечении этого срока будет произведено принудительное выдворение с участием полиции и эвакуацией ваших вещей.
Свекровь засмеялась.
— А куда мы пойдём? На улицу? Вы нас выкинете? Это незаконно.
— Всё законно, — ответил пристав. — Решение суда вступило в силу. Собственник имеет право распоряжаться своим имуществом. Вы — не собственники.
Он ушёл. Свекровь смотрела мне в спину с такой ненавистью, что я физически чувствовала тяжесть этого взгляда.
Двадцать шестой день. Утром я проснулась от звука ломающейся двери. Кто-то бил ногой. Я подошла к глазку. На лестничной клетке стояли два мужика в чёрных куртках. Рядом — свекровь.
— Открывай, тварь! Это мои племянники! Они вынесут твои вещи на помойку!
Я не открыла. Вызвала полицию. Через десять минут приехал наряд. Мужики в чёрном скрылись. Свекровь кричала, что я наняла бандитов, чтобы выгнать её.
Полиция составила протокол. Взяла показания у меня. Племянников не нашли — они убежали.
Двадцать девятый день. Дядя Витя сказал, что видел, как Димон разговаривал с каким-то мужчиной в машине у подъезда. Машина была черная, с тонированными стёклами.
— Ленка, — сказал дядя Витя. — Они готовят что-то серьёзное. Ты бы к маме уехала на неделю.
— Не могу. Квартира моя. Если уеду, они её захватят.
— Захватят — приставы выгонят.
— А пока приставы будут собираться, они сделают ремонт, зальют полы, уничтожат мои вещи.
Дядя Витя вздохнул.
— Тогда ставь сигнализацию. У нас в конторе есть. Двадцать тысяч в месяц, зато ночью спишь спокойно.
Я согласилась. Денег не было, но я взяла кредит на карту. Десять тысяч. На двадцать тысяч не хватило, дядя Витя сделал скидку.
Тридцатый день. Приставы не пришли. Я позвонила Олегу Викторовичу.
— Затягивают, — сказал он. — Стандартная практика. У них много дел. Мы подадим жалобу на бездействие.
Тридцать пятый день. Я вернулась с работы в десять вечера. Дверь была взломана. Косяк вырван, замок сломан. Внутри горел свет. Свекровь сидела на моём месте за столом. Димон лежал на диване. Перед ними стояли бутылки.
— А вот и хозяйка, — сказала свекровь. — Проходи, гостьей будешь.
— Вы сломали дверь. Это уголовное преступление.
— Какое преступление? Мы дома. Ты нас не выгнала. Суд не приставал. Значит, живём.
Я достала телефон, включила камеру. Сняла сломанную дверь, сняла их, сняла бутылки на столе. Свекровь попыталась выбить телефон из рук, но я увернулась.
— Я вызываю полицию.
— Вызывай. Тебя посадят за ложный вызов.
Полиция приехала через полчаса. Те же двое, что и в прошлый раз. Участковый посмотрел на дверь, на нас.
— У нас решение суда. Они должны были выехать месяц назад.
— Это мы знаем, гражданочка. Но приставов нет. Значит, они имеют право жить.
— Как это имеют право? Решение суда!
— А без пристава мы не можем их выгнать. Есть порядок.
Я хотела закричать, но сдержалась. Позвонила Олегу Викторовичу. Тот поднял судью с домашнего номера. Через час приехал старший смены, другой человек, с погонами.
— Уважаемые, — сказал он свекрови и Димону. — Решение суда должно исполняться добровольно. Вы не исполнили. Приставам доложили. Завтра утром они придут. Если к тому времени вас не будет, заведут уголовку за неисполнение судебного решения.
Свекровь испугалась. Я видела этот страх. Димон тоже.
Ушли они ночью. Собрали два чемодана и пакет. Свекровь плакала. Димон нёс сумки молча.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала свекровь на прощание. — У меня есть расписка. Я подам в суд.
— Ты уже подавала. У тебя ничего нет.
— У меня есть подруга в прокуратуре. Она всё сделает.
— Делай. Я готова.
Дверь закрылась. Я села на пол в коридоре и заплакала. Слёзы были горькими. Они смешались с запахом чужого табака и дешёвого пива.
Моя квартира снова была моей.
Они ушли ночью. Я осталась одна в своей квартире. Пол в коридоре был усыпан окурками, на кухне стояли грязные тарелки и три пустые бутылки из-под дешёвого пива. Диван в зале провонял табаком и потом. Я открыла окна, зажгла свечи. Почему-то именно свечи, а не ароматизатор. Хотелось чистого огня, который сожжёт всё, что здесь было.
Я не спала до утра. Сидела на кухне, смотрела на свои часы из Икеи. Пятьсот рублей. Они тикали, и их тиканье было единственным звуком в пустой квартире. В четыре утра позвонила мама. Я взяла трубку.
— Дочь, ты как?
— Выгнала. Ушли.
— Слава богу. Я завтра приеду. Помогу убраться.
— Не надо. Я сама. Ты береги себя.
— Какое сама? Ты три года терпела эту змею. Я приеду.
Мама приехала на следующий день, утренним поездом из Пензы. Я встретила её на вокзале. Она была в своём любимом плаще, с двумя сумками. В одной — домашние пирожки с капустой. В другой — постельное бельё.
— Ты чего бельё привезла? — спросила я.
— Старое выбросишь. Они на нём спали. Нечего хранить чужую энергетику.
Мы приехали домой. Мама прошла по квартире, покачала головой, открыла окна. Потом взяла ведро, тряпку и сказала:
— Начинаем генеральную.
Мы убирались два дня. Выкинули диван — в нём завелась какая-то мошкара. Выбросили старые половики, занавески, три кастрюли с пригоревшим дном. Купили новые шторы, светло-серые, и ковёр в прихожую. Я сняла деньги с кредитки, потому что своих уже не было. Но мне было всё равно. Я хотела выжечь память о них до последнего атома.
На третий день мама уехала. На прощание обняла меня и сказала:
— Лена, ты сильная. Я горжусь тобой. Но не расслабляйся. Они вернутся.
— Не вернутся. Приставы зафиксировали выселение.
— Всё равно. Замки поменяла?
— Дважды.
— Видеокамера работает?
— Да.
— Молодец.
Она ушла. Я осталась одна. Впервые за три года я могла ходить по квартире в чём хочу, есть когда хочу, смотреть телевизор не на минимальной громкости. Но радость была неполной. Что-то грызло изнутри. Я не понимала, что именно, пока не пришла повестка в суд.
Развод. Назначена дата — через две недели.
Я позвонила Олегу Викторовичу.
— Здравствуйте. Пришла повестка на развод.
— Хорошо. Готовьтесь. Димон, скорее всего, будет просить алименты или раздел имущества.
— Какого имущества? У нас ничего общего нет.
— Он может заявить, что вкладывался в ремонт, покупал бытовую технику. Мы это опровергнем. У вас есть чеки?
— Все чеки у меня в телефоне и в папке. Я ничего не выкидываю.
— Отлично. Приходите за два дня до заседания, обсудим стратегию.
Я готовилась. Собрала все документы: свидетельство о браке, свидетельство о собственности, ипотечные платёжки, кредитные договоры, чеки на всю технику, даже на чайник, который я купила за восемьсот рублей. Я хотела быть неуязвимой.
За три дня до суда произошло неожиданное. Димон позвонил. Я не брала трубку. Он звонил шесть раз подряд. На седьмой я ответила.
— Лена, привет. Ты как?
— Нормально. Что тебе нужно?
— Поговорить. Давай встретимся.
— Зачем?
— Может, договоримся. Я претензий не имею. Ты на развод подала — я не против. Только давай без суда. Напишем мировое соглашение.
Я засомневалась. Мировое соглашение — это быстро. Без судей, без свидетелей, без лишних нервов. Но Олег Викторович предупреждал: Димон может пытаться обмануть.
— Какие условия? — спросила я.
— Ты забираешь квартиру. Я забираю свои вещи и больше не прихожу. Но ты выплачиваешь мне компенсацию. Двести тысяч.
Я рассмеялась в трубку.
— Двести тысяч? За что?
— За моральный ущерб. Ты выгнала меня с мамой на улицу. Мы две недели жили у тётки в коммуналке. Мама заболела.
— Твоя мама заболела от того, что сама же и устроила. И двести тысяч я тебе не отдам. Ноль.
— Тогда будешь платить адвокату. А он дорогой. У меня тоже есть адвокат. Тётя Люся нашла.
— Пусть найдёт. Увидимся в суде.
Я бросила трубку. Сердце колотилось. Но страха не было. Была злость. Чистая, холодная, как лёд.
В день заседания я пришла за час. Олег Викторович уже ждал в коридоре. Он был спокоен, пил кофе из пластикового стаканчика.
— Волнуетесь? — спросил он.
— Нет. Хочу, чтобы всё кончилось.
— Скоро кончится.
Вошли Димон и свекровь. За ними — женщина в синем костюме. Адвокат. Очень дорогой, судя по туфлям и сумке. Свекровь выглядела плохо. Под глазами круги, волосы тусклые. Она похудела. Но взгляд остался прежним — злым и колючим.
Судья открыл заседание.
— Дело о расторжении брака между Смирновой Леной и Смирновым Дмитрием. Есть ли общие несовершеннолетние дети?
— Нет, — ответила я.
— Есть ли споры о разделе имущества?
— Есть, — сказал адвокат Димона. — Мой клиент требует компенсацию за вложение в ремонт и улучшение жилищных условий в размере двухсот тысяч рублей.
— Это ваше требование? — спросил судья у Димона.
Он кивнул. Не смотрел на меня. Смотрел в пол.
— У меня есть документы, — сказал адвокат. — Свидетельские показания. А также расписка, что истица брала у матери моего клиента три миллиона рублей на покупку квартиры.
Я похолодела. Расписка. Та самая, о которой говорила свекровь. Они её всё-таки сделали.
— Это подделка, — сказала я. — Я не брала никаких денег. Квартира куплена на мои средства до брака. Ипотека выплачена мной.
— Представьте доказательства, — сказал судья.
Олег Викторович встал. Спокойно разложил на столе документы.
— Вот выписка из ЕГРН. Квартира приобретена за два года до брака. Вот кредитный договор. Ипотека оформлена на истицу. Вот платёжные поручения. Все платежи произведены с её счёта. Вот выписка из банка о том, что на момент покупки у неё на счету было достаточно средств для первоначального взноса. Никаких переводов от Смирнова Дмитрия или Смирновой Нины Петровны не поступало.
Судья взял документы. Листал.
— Расписка, — сказал адвокат Димона. — От двадцатого августа две тысячи двадцать первого года.
Судья прочитал. Потом посмотрел на меня.
— Вы подписывали этот документ?
— Нет.
— Почему вы так уверены?
— Потому что двадцатого августа две тысячи двадцать первого года я была в командировке в Саратове. У меня есть командировочное удостоверение и билеты на поезд. Я не могла физически находиться в Пензе, где эта расписка якобы была составлена.
Свекровь дёрнулась. Димон побледнел.
— Это ошибка, — сказал адвокат. — Дата могла быть поставлена позже.
— Дата — это не единственное несоответствие, — продолжила я. — В расписке сказано, что я взяла три миллиона наличными. Но три миллиона наличными — это большой объём. Банк обязан был бы зафиксировать снятие такой суммы со счетов Нины Петровны. У неё нет таких накоплений. Она продала свою квартиру за два с половиной миллиона, и эти деньги, по её собственным словам, она отдала сыну. А не мне.
— Откуда вы знаете про продажу квартиры? — спросил судья.
— Она сама сказала. У меня есть запись.
Я достала телефон. Включила запись разговора, где свекровь кричит: «Димка деньги отдала, он мне сказал, что купит всем новую квартиру».
Свекровь вскочила.
— Это незаконно! Вы не имели права записывать!
— В своей квартире имела право, — сказал Олег Викторович. — И не для суда записывала, а для себя. Это личная запись.
Судья поднял руку.
— Тишина. Гражданка Смирнова Нина Петровна, вам слово.
Свекровь заговорила. Быстро, сбивчиво, глотая окончания.
— Она врунья! Она всё врёт! Она украла у моего сына квартиру! Он на неё работал, ремонт делал, стены красил! А она — стерва безродная! Она меня выгнала на улицу! Я теперь в коммуналке у сестры! У меня давление, сердце!
— У вас есть доказательства вложения средств? — спросил судья.
— А что, слова моей матери недостаточно? — встрял Димон.
— Недостаточно, — судья посмотрел на него холодно. — В гражданском процессе нужны документы.
Адвокат Димона попытался спасти ситуацию.
— Ваша честь, моя клиентка готова провести почерковедческую экспертизу расписки. Если истица утверждает, что это подделка, пусть докажет.
— Согласна, — сказала я. — Пусть проводят. Но за их счёт.
Димон дёрнулся.
— У нас нет денег на экспертизу.
— Тогда отозовите иск, — сказала я.
Он молчал. Свекровь молчала. Судья объявил перерыв.
В коридоре ко мне подошёл адвокат Димона.
— Послушайте, Лена. Давайте договоримся. Они люди бедные, необразованные. Отзовите свой иск о выселении, и они отзовут встречный.
— Я не отзову. У меня есть решение суда. Они выселены законно.
— Но они могут подать апелляцию.
— Пусть подают. Я готова.
Адвокат вздохнул. Отошёл.
Через час заседание продолжилось. Судья вынесла решение.
— Брак между Смирновой Леной и Смирновым Дмитрием расторгнуть. Встречные исковые требования оставить без удовлетворения за отсутствием доказательств. Судебные издержки возложить на ответчика.
Димон сидел, опустив голову. Свекровь кричала. Её уводили из зала суда два пристава.
— Вы все подкуплены! Тварь! Она продалась судье! Мой сын остался без жилья!
Я смотрела на свекровь. На её растрёпанные волосы, на сиреневый халат под пальто, на дрожащие руки. Она была жалкой. Но я не чувствовала жалости. Только усталость.
Выйдя из суда, я села на лавочку. Олег Викторович стоял рядом с папкой документов.
— Поздравляю. Вы выиграли.
— Спасибо вам.
— Не за что. Я сделал свою работу. А вы сделали свою. Вы боролись.
Он ушёл. Я осталась одна. Солнце светило в глаза, и ветер трепал волосы. В кармане зазвонил телефон. Мама.
— Дочь, ну что?
— Развод. Всё кончено.
— Слава богу. Приезжай в Пензу. Отдохнёшь.
— Приеду. Через неделю.
— Я пирогов напеку.
— Хорошо, мама.
Я положила трубку. Просидела на лавочке полчаса. Мимо шли люди. Смотрели на меня, но я не обращала внимания. В голове была пустота. Не та пустота, когда страшно. А та, когда всё плохое осталось позади.
Через три дня я продала квартиру. Нашла покупателя — молодую пару с ребёнком. Они долго смотрели, щупали стены, открывали краны. Потом сказали:
— Берём.
Цена была ниже рыночной — я хотела быстрее уехать. Но денег хватило, чтобы купить однушку в Пензе рядом с мамой и остаться с небольшим запасом.
Перед отъездом я зашла к дяде Вите. Поблагодарила его за помощь, оставила коробку конфет и новогодний календарь. Он улыбнулся.
— Ты молодец, Ленка. Справилась.
— Спасибо вам.
— Димон твой ко мне вчера приходил. Спрашивал, где ты.
— И что вы сказали?
— Сказал, что ты уехала на Север. Искать счастья.
Я рассмеялась. Дядя Витя был хорошим человеком.
Последний вечер в этой квартире я сидела на подоконнике. Внизу горели фонари, хлопали двери подъездов, кто-то выгуливал собаку. Моя двушка, которую я купила в двадцать шесть лет, которая была моей крепостью, стала чужой. Но я не жалела. Потому что иногда лучше потерять место, чем потерять себя.
Ночью уехала. Взяла такси до вокзала, села в поезд. Ехала одна, с двумя сумками. Всю дорогу смотрела в окно. За окном темнело, потом светлело, потом снова темнело. Я вспоминала три года своей жизни. Плохие и хорошие моменты. Их было немного. Но они были.
Когда поезд подъехал к Пензе, на перроне стояла мама. Она улыбалась. В руках держала пироги. Я вышла из вагона, обняла её и заплакала.
— Всё, доченька. Дома.
В Пензе я нашла новую работу. Не в такси-диспетчерской, а в маленьком магазине хозяйственных товаров. Продавала краски, обои, ламинат. Иногда, глядя на покупателей, я вспоминала свекровь. Как она красила стену в коридоре, как ругалась, когда криво получилось. Теперь это не имело значения.
Через полгода я встретила мужчину. Хорошего. Работал сварщиком, не пил, не курил. У него была своя комната в общежитии. Он не просил у меня денег и не пытался переписать на себя квартиру. Кстати, о квартире. Однушка в Пензе была моя. И никто не мог её отнять.
Иногда я захожу на старую страницу в соцсетях. Вижу, что Димон устроился на склад, свекровь живёт у дальней родственницы в Димитровграде. Они не пишут мне. И я не пишу им.
Всё кончено. И это — победа.