Поехали Дальше.

Тишина в квартире была особенной. Не уютной, не мирной, а густой и тяжёлой, как вата. Она впитывала все звуки: мерное тиканье напольных часов в гостиной, отдалённый гул вечернего города за окном, даже собственное дыхание...

Воскресное утро было липким от июльской жары, даже в полутемной спальне с кондиционером. Я проваливалась в сон, сладкий и глубокий, как в детстве, когда не надо бежать на работу. Рука автоматически потянулась к краю простыни, нащупала теплое место — пустое...

Утро начиналось как обычно. Точнее, как оно начиналось последние пять лет — с тихого гула кофемашины и мягких шагов по тёплому полу кухни. Елена налила в чашку крепкий кофе, но пить не стала. Она смотрела, как за окном раннее ноябрьское солнце безуспешно пыталось растопить иней на крышах...

Звонок разорвал воскресную тишину, заставив ее вздрогнуть. Нежный, почти настойчивый, он не вязался с этим ленивым утром. Алиса замерла посреди кухни, прислушиваясь. Левая рука, затянутая в неудобный гипс от ладони до локтя, ныла тупой, назойливой болью...

Аромат жареной курицы и тушеных овощей витал на кухне, но от этого не становилось уютнее. Обычный четверговый ужин превращался в очередной допрос с пристрастием. Вилка в моей руке становилась холодной и тяжелой...

Шесть часов вечера. Ключ щелкнул в замке с тем чувством усталости, с каким вставляют вилку в розетку — механически, без ожидания искры. Анна переступила порог, повесила пальто на гнущийся крючок и на секунду прислонилась лбом к прохладной поверхности двери в прихожей...

Ключ повернулся в замке резко, как будто его не просто открывали, а взламывали. Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался Максим, неся с собой не просто январский холод, а волну возбуждённой, деловой энергии...

Тишина в нашей квартире в такие вечера была особенной. Не пустой и гулкой, как днем, когда мы оба на работе, а теплой, уютной, наполненной негромкими звуками. За окном медленно темнело, окрашивая небо...

Последняя ложка каши была съедена с капризным выражением лица. Маленькая Лиза, моя полуторагодовалая буря, решительно оттолкнула тарелку, размазав остатки по столику для кормления. — Всё, мамуля? — я вздохнула, вытирая ей личико влажной салфеткой...

Дождь моросил ещё с утра, назойливый и холодный, будто сама земля не хотела принимать её. Мамин гроб опускали в сырую глину под монотонное бормотание священника, а я ловила на себе взгляды. Не взгляды соболезнования, а тяжёлые, укоряющие взгляды...

В нашем доме всегда пахло не тем, чем должен пахнуть дом. Не свежим хлебом, не утренним кофе, не мокрым после дождя асфальтом за открытым окном. Нет. Он пахнул новой мебелью, средством для полировки стекол и тишиной...

Последние пятнадцать минут Вика провела, уставившись на кипящую воду, в которой медленно вращалась паста. Пузырьки лопались о края кастрюли, шипение сливалось с назойливым гулом вытяжки. Это монотонное звучание было единственным, что заглушало тяжелую тишину в квартире...