В ту ночь Малуше снился лес – темный, густой, дремучий, а еще – множество волчьих глаз, мелькавших в зарослях россыпью огоньков. Волки окружали ее повсюду, и было их не счесть…
Травница словно наяву чуяла леденящий душу страх. Она пыталась сыскать кого-то в черноте ночи, но кого, уразуметь не могла. Эдак и пробудилась – вся в поту, в прилипшей к телу рубахе, со стучащим отчаянно сердцем.
За окошком было еще темно.
- Чего стряслось, жена? – подал голос Третьяк с другого края лежанки. – Во сне все бормочешь… сон, никак, дурной?
Отдышавшись, Малуша ответила:
- Дурной… худо мне: пойду воды изопью!
Тихонько поднявшись, она прошлепала босыми ногами в угол, заглянула в зыбку, и, перекрестив спящего Еремея, нырнула за занавеску. Покуда Малуша утоляла жажду, Третьяк вышел на середину горницы одетый.
- Запали лучину-то, - буркнул он.
- Пошто? Ночь на дворе!
- Ехать пора на базар. Братья сказывали, затемно двинемся.
Бабка Светана всполошилась на своей лавке:
- Куды? Каков базар? Петухи еще не пропели!
- Скоро пропоют. Я – на двор умываться. А ты, Малуша, снедь собери в дорогу.
- Все ужо готово…
Травница поставила на стол корзину с пирогами, с вечера подготовленную для мужа. Воротился Третьяк скоро; хлебнув овсяного киселя, мигом снарядился в путь.
- Пойдем на двор – проводишь меня, - бросил он. – Братья за воротами в повозке поджидать будут. Поди, запрягают ужо.
В это мгновение Еремей забеспокоился в зыбке. Бабка Светана всполошилась:
- Ступай, ступай, милая! Я за дитем пригляжу!
Она, кряхтя, поднялась и поковыляла на другую половину избы. Малуша наскоро оделась и выскочила вослед за мужем.
По двору стелился густой туман.
- День, знамо, жаркий будет! – проговорил Третьяк, усаживаясь на ступенях крыльца. – Сказывай, чего тебе с базара привезти?
- Так… муки надобно, зерна… соль почти вся вышла…
- Это я и без того ведаю. Сказывай, чего сама для себя желаешь. Бусы алые? Прежние-то ты утеряла…
Травница кивнула:
- Пожалуй. Привези мне новые бусы.
- А еще чего душа просит? Может, лакомства какого охота?
- Что привезешь, тому и рада буду, - опустила глаза Малуша.
Не желала она от мужа никаких подарков, окромя насущно-необходимого. Даже самый сладкий медовый пряник, привезенный Третьяком, не заменил бы ей горстки душистой малины, собранной Ведагором в глуби леса.
- Экая ты баба странная! У братьев-то женки, я слыхал, чем токмо им не наказали на базаре отовариться! Помимо снеди – побрякушками всякими, гребнями, лентами разными… а тебе будто ничего и не надобно!
Малуша взглянула на Третьяка:
- Не девка я ужо – ленты носить! Алых бус довольно будет…
- Иной раз в праздник не грех и нарядиться! Загляда со Златой, вона, щеголяют перед народом разодетые – Балуя с Вешняком аж от гордости распирает! А я чего…
- А тебе жена надобна, дабы перед людьми ею хвалиться, али жить счастливо? – перебила мужа Малуша.
Третьяк скривился:
- Счастливо… ежели бы эдак! Сама ты наше счастье губишь!
- Я?! – вспыхнула травница. – Пошто же меня ты во всем винишь?!
- А потому, что завсегда баба виноватая, ежели в доме неладно!
- Вот оно как! А чего ж тебе неладно-то? Живем тихо, слушаемся тебя во всем с бабушкой, по хозяйству управляемся. Всякий день горячая похлебка на столе, во дни скоромные – пироги…
- Хм-м! – презрительно хмыкнул Третьяк.
Малушу это задело за живое. Она всплеснула руками:
- Не возьму я в толк, как не совестно тебе эдак сказывать!
- Ах, не возьмешь?! - Третьяк едва сдерживал гнев. – Мне-то должно быть совестно?!
Травница на мгновение обмерла: почудилось ей, что муж обо всем догадался. Сглотнув ком в горле, она проговорила:
- Дак что, по-твоему, промеж нами неладно?
Третьяк обжег ее взглядом и стиснул зубы.
- Я тебе не люб, вот что! Мыслишь, не чую я, будто ты на меня лишний раз и глядеть не желаешь?! Не чурбан я бесчувственный, Малуша!
Отдышавшись, травница утихомирила разбушевавшееся сердце: не о том молвил Третьяк! Значится, не догадался…
- А я в том не виноватая, - твердо проговорила она. – Мы с тобою толковали обо всем еще до сватовства. Али запамятовал, что я тогда тебе сказывала?
- Не запамятовал, - бросил тот.
- Сказывала я, что не люб ты мне, и сердцу не прикажешь. Я тебе молвила правду…
- Пущай эдак. Однако ж помню я и иное: что сердце твое другому отдано. А кому – до сей поры не могу от тебя добиться…
- И не добьешься! – сверкнула взглядом Малуша. – Что теперь до того, ежели жена я твоя?
- Э-э-э, нет! – покачал головой Третьяк. – Я эдак все не оставлю! Не ведаете вы еще с бабкой Светаной, каков я на самом деле! Я вас к ногтю-то прижму!
- Чего это ты? Нешто пугать меня вздумал?
- А ежели и вздумал – что с того?! Я – муж твой перед Богом, глава семейства теперича! Что накажу – то делать и станете, а особливо ты, жена моя! Уразумела?
Малуша проговорила дрогнувшим голосом:
- Бабушку-то мою не трогай! Она ничем не заслужила твоей немилости…
- Бабка Светана с тобою заодно – это я давно смекнул! Поначалу-то меня привечала, в ножки кланялась, когда туеса красноголовиков вам таскал да рыбу свежую, а после… не слепой я, вижу: потакает тебе во всем, шушукаетесь тут и там по углам! Небось, советует, как мужа под себя подмять? Так не бывать этому!
- Третьяк! Чего это тебе в голову взбрело?!
- А правду я тебе молвлю, Малуша! Али правда глаза колет, а?! Эдак я и мыслил, что одно горе мне принимать придется через эту муку сердечную!
Травница всхлипнула:
- А я тебе в жены не набивалась! Сам ты мне проходу не давал… а теперича попрекаешь!
- А пошто же не попрекать-то?! – рычал сквозь зубы Третьяк. – Ежели нету у нас житья, как у всех?! Коли пошла за меня – изволь выкинуть из сердца все, что было прежде! Ни о ком не до́лжно тебе помышлять, окромя мужа!
- А дите как же?
- Чего – дите?
- Сына я родила! Прикажешь и о нем не мыслить?
- Сына?! – как-то недобро усмехнулся Третьяк, и сердце Малуши сызнова дрогнуло. – Дак и еще народишь! Авось, с толпой мальцов-то не шибко заскучаешь! Не до праздных дум тебе будет! Все свои зазнобы прежние позабудешь! Я из тебя дурь-то выбью…
Травница хотела было возразить, но тут, как назло, послышался скрип колес, и за воротами, в тумане, показалась повозка Балуя с Вешняком. Братья махнули Третьяку рукой, и он поднялся на ноги.
- Даст Бог, воротимся засветло! Ну, проводи до ворот, что ли…
Когда повозка исчезла из виду, Малуша бросилась в избу.
- Бабушка! Спит Еремей?
- Кажись, затих! – шепотом отвечала старуха.
- В лес мне надобно. С ним пойду!
- С дитем, никак?!
- Иного дня может и не быть в это лето! Третьяк воротится к ночи… надобно мне поспешать!
- Да куды-ы?! Постой, погоди! – зашикала на внучку бабка Светана. – Как же, с дитем-то? Сдюжишь ли?
- Бабушка! Родному отцу я показать сына желаю! Когда, ежели не нынче?
- Ох, боязно мне! – схватилась за сердце старуха. – А ежели стрясется чего, а ты с дитем малым на руках?
- Все ладно будет! Не удерживай меня, бабушка – отпусти! Все равно ведь Ведагору надобно сына увидать!
Малуша заметалась по горнице, сбираясь в лес, а затем остановилась и тихо проговорила:
- Ведаешь ли, чем мне Третьяк нынче пригрозил?
- Чем же? – развела руками бабка Светана.
- А обещался нас с тобою в ежовые рукавицы взять. Так-то!
- Пошто это вдруг?
- Не по нраву ему житье наше, вот что! Меня он во всем винит… чует, что не люб, вот и досада в нем бродит…
- Ох…
Старуха сокрушенно покачала головой, перекрестилась и прошептала короткую молитву.
- Ох… прости меня, девонька! – всхлипнула она. – Я тебя за Третьяка пойти заставила! Да разве ведала я, что эдак все повернется? Мыслила – парень годный, свет ему без тебя не мил… а теперича, выходит, вам друг с другом му́ка одна! Ох…
- Бабушка, ты-то ни в чем не виноватая! Ты обо мне пеклась…
- Взаправду я, Малуша, мыслила, что сладится все у вас! Не токмо заради того, дабы грех твой прикрыть, я вас обвенчать желала! Ведь мнилось мне, полюбишь ты его и станет он тебе мил больше, нежели чародей лесной! Ох-ти…
Молодая травница, встав посреди горницы, уперла руки в бока и твердо проговорила, глядя на старуху:
- Внемли мне, бабушка! Никогда, никогда не позабуду я Ведагора! Да и что может заставить меня его разлюбить? Ни один мужчина не будет иметь над моим сердцем подобной власти! Третьяк это али кто другой – все равно токмо Ведагор мне мил… поспешать надобно, покуда селение не пробудилось!
Бабка Светана, всхлипывая, подсобила ей повязать большой платок крест-накрест, и Малуша, прижимая Еремея к груди, вышла на двор…
- На вот – Поспелу отдашь! – старуха на прощание сунула ей за пазуху холщовый мешочек.
- Чего это там?
- А травы, кои ему дюже надобны! Ежели ворота заперты, пущай отворит тебе, да язык за зубами держит! Коли вопрошать станет, куды это ты с дитем в эдакую рань, молви, что на́ реку, обряд совершить. А каков обряд – не его ума дело…
- Добро, бабушка…
- Ну, ступай, ступай… ох, Господь милосердный!
Малуша выскочила за ворота в утренний туман, и бабка Светана вослед трижды осенила их с Еремеем крестом…
В то утро Ведагор пробудился затемно. Лучину зажигать он не стал – поднялся с лежанки, испил остатки ягодного взвара, что стоял на столе в кринке, и оделся наощупь. Распахнув дверь избы, потянулся на пороге, размял сильные плечи, обвел взглядом еще дремлющий в предутреннем тумане лес. Вековые ели, окружающие поляну, стояли недвижимо безмолвными исполинами. Их верхушки, щедро усыпанные шишками, тонули в спящем темно-сизом небе...
- Хороша ночь! – пробормотал Ведагор и спустился с крыльца на траву.
Умываться вот эдак, в теплую пору, холодной водой из кадки, стало для него своеобразным обычаем. Прежде-то всякое утро он встречал с радостью и благодатью на душе, а нынче…
На водной глади кадки отражались сверкающие звезды. Чародей наклонился, дабы зачерпнуть воды, но внезапно отшатнулся прочь. Нет, померещилось! Быть того не может…
Сызнова заглянув в кадку, Ведагор тяжело вздохнул: и впрямь, не было там ничего!
«Страх это мне покою не дает, вот что! – мысленно укорил он сам себя. – Доколе ж эдак опасаться буду? Прогнал я его из лесу, надолго прогнал! Поди, покамест и не сунется… а ежели сунется? Что тогда? Ежели Еремею опасность грозить станет?»
- С Еремеем все будет ладно! – вслух проговорил Ведагор. – Не надобно раньше сроку о худом мыслить! Вот свидимся нынче с Малушей, отдам ей гостинец для сына, пущай в зыбку ему положит…
Снарядившись в дорогу, чародей подпоясался и взял в руки посох, над коим трудился вот уж много ночей подряд. Из особого дерева тот был вырезан, испещрен диковинными знаками, но покамест не закончен. Впереди была еще большая работа… но без этого посоха Ведагор теперь не пускался в дальнюю дорогу…
Миновав ручей, чародей добрался до «базарной тропы», по коей жители селения Малуши ездили в Медвежий Угол, и тут же насторожился: ветер донес до него знакомый запах земли и сырого дерева.
Ведагор притаился в зарослях. Вскоре, и впрямь, послышался мерный скрип колес и ленивое фырканье лошадей. На дороге показалась повозка с тремя деревенскими мужиками: то Третьяк с братьями направлялись на базар. Чародей быстро смекнул, что к чему. Проводив Третьяка пристальным взглядом, он поспешно направился на дальний край леса…
Приближение Малуши Ведагор учуял издалека. Милый сердцу нежный дух драголюба он не спутал бы ни с чем на свете! Но на этот раз ноздри чародею щекотал и иной назойливый запах: разомлевшей на солнце хвои. Так бывает, когда в жаркий день оказываешься в густом ельнике, и терпкий смоляной дух прохватывает легкие до самых ребер…
- Не ельником тянет… живицей*! – осенило, наконец, Ведагора. - Эка лакомо-то… токмо откудова, ежели вокруг – заросли лещины?!
… И чародей вдруг остановился, словно вкопанный: он смекнул!
«Неужто?! - проносилось в его голове. – Неужто это он?!»
Ускорив шаг, Ведагор поспешал навстречу своему счастью, и вскоре издали промеж деревьев замелькал пестрый подол женской одежи. Шла его лю́бая, осторожно ступая, но не потому, что не желала скорее свидеться с ним. Иное тут было: к груди она прижимала загадочный сверток, бережно обхватив его обеими руками.
- Это… Еремей? Наш сын?! – воскликнул Ведагор, когда травница была от него уже в десятке шагов.
- Это он… - улыбнулась Малуша и приложила палец к губам: - Ш-ш-ш! Заснул, покамест я шла…
Сердце чародея дрогнуло при взгляде на крохотное личико дитя, и он с наслаждением втянул в себя терпкий запах живицы – его, Еремея, особый запах. Странное, ни с чем не сравнимое чувство обуяло Ведагора: то была смесь хмельного восторга, удивления, радости, тревоги и… сладкой, тягучей боли! Налюбовавшись на Еремея, Ведагор заключил Малушу в нежные объятия.
- Третьяк на базаре нынче, - шепнула травница, - потому я и решилась…
- Я видал его.
- Как же?
- Лесные дороги пролегают в моей вотчине, али позабыла? – усмехнулся чародей. – Ступай сюда – присядем. Гляди, что я принес тебе, моя любушка!
Он протянул Малуше туесок спелой душистой малины.
- Ох… Ведагор! Дух-то каков лакомый от ягод исходит!
- Отведай, сделай милость! А это – сыну нашему гостинец.
Ведагор вытащил из-за пазухи деревянную фигурку волка, выструганную до того искусно, что Малуша диву далась.
- Волк?!
- А пошто бы и нет? Мне этот зверь по духу не чужд. Ведаешь, поди, отчего!
Травница поглядела ему прямо в глаза:
- Ведаю.
- Помнишь, про Русая тебе сказывал? Почитай, он это.
- Сам смастерил?
- А то! Не простая это безделица. Гляди!
Чародей указал на диковинный знак, выцарапанный на фигурке.
- Никак, оберег это?
- Истинный оберег я Еремею позже сотворю, а этот волк покамест охранять его сон станет. В зыбку положи – пущай оберегает сына нашего ото всяческого зла.
Малуша переменилась в лице:
- Нешто мне тревожиться надобно?
- Вовсе нет, - проговорил Ведагор с улыбкой, но взгляд его вдруг потемнел. – Все с Еремеем ладно будет! Однако ж сама смекаешь: всякие вокруг нас силы бродят. Оберечься завсегда не грех! Ох, радость вы моя… истинная радость…
И чародей, обхватив одной рукой Малушу с сыном, прижал их к своей широкой груди.
___________________________________
*Жи́вица – густая смола хвойных деревьев (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 44. Алые бусы)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true