Часть 1
Конец ноября. Восточная Сибирь. Верховье Бирюсы. До ближайшего жилого поселка 130 километров по замерзшей тайге. До его основной избы двое суток ходу на лыжах. Эта дальняя зимовка стояла в распадке между двумя сопками, и знали о ней единицы. Матвей построил ее сам семь лет назад, когда решил, что людей ему в жизни хватит.
Бывший военный, два контракта, осколок в бедре и пустота внутри, которую не заполнишь ничем. Тайга стала его стеной от мира. Сорок шесть лет, ни семьи, ни привязанностей. Он ставил капканы, бил соболя и белку, сдавал шкурки заготовителю в Нижнеудинске дважды в год. Остальное время — тишина. Дым из трубы и скрип снега под лыжами.
И вот эта тишина треснула. Женщина сидела все в том же углу. Она прижимала руку к груди и смотрела на него снизу вверх. Глаза темные, провалившиеся. Взгляд не просящий, не испуганный. Мертвый. Так смотрят люди, которым уже все равно, убьют их или нет. Матвей видел такой взгляд в Грозном, в девяносто пятом.
Он прислонил карабин к стене, но в пределах досягаемости. Присел на корточки у печки, чугунная дверца была приоткрыта, внутри тлели угли. «Значит, она здесь не первый час. Может, не первый день», — подумал Матвей. На столе его жестяная кружка. Пустая. Банка с сахаром сдвинутая. Вскрытая пачка сухарей.
Матвей оставлял здесь небольшой запас. Крупу, соль, спички, чай. Так делают все таежники. Зимовье — это не только твой дом. Это точка спасения для любого, кто заблудился. Но тут другое. Она не заблудилась. Матвей раздул огонь, подкинул поленья, печка загудела, и по зимовью поплыло тепло.
Сухое, густое, пропитанное запахом смолы и березовой коры. Он поставил котелок с водой из ручья, который набрал по дороге. Молчал. Она молчала тоже. В этом молчании было что-то тяжелое, как свинцовая пломба. Он протянул ей кружку горячего чая. Она взяла обеими руками.
Пальцы дрожали. На запястьях следы веревок. Темные борозды, кое-где содранная кожа. Матвей заметил, но не сказал ни слова. Он сел на лавку напротив и стал ждать. Ждать он умел. На войне научился. В тайге закрепил этот навык.
Прошло, может, полчаса, может, час. Ветер за стенами набирал силу. Где-то далеко треснуло дерево. Мороз ломал стволы. Температура падала. Матвей прикинул: к ночи будет минус сорок, не меньше. Он проверил засов, потом обошел зимовье снаружи еще до того, как стемнело. Следы.
Ее следы велись с северо-запада, от болотистой низины, которая в это время года превращалась в ледяную равнину. Следы рваные, неровные. Она шла без лыж, проваливалась в снег по колено, местами падала, оставались отпечатки коленей и ладоней. И шла одна, чужих следов не было, пока не было. Матвей вернулся внутрь, стряхнул снег с буршлата, задвинул засов, сел на свое место.
— Как тебя зовут? — спросил он. Она не сразу ответила. Голос оказался хриплый, натреснутый, будто она долго кричала или долго молчала.
— Дарья!
— Откуда пришла, Дарья?
Она опустила глаза, пальцы сжали кружку.
— Ты знаешь, откуда. Ты видел метку.
Матвей стиснул зубы. Да, он видел. И он знал. Перечеркнутый крест в круге. Клеймо Верхней Пади. Так местные называли поселение, которого не было ни на одной карте. Она стояла где-то в верховье Худы, за перевалом, в глухом распадке, куда не добирались ни лесники, ни геологи, ни охотники. Про Верхнюю Падь ходили слухи, темные, гнилые, такие, от которых люди крестились и меняли тему.
Община, закрытая, как тюрьма. Старовер по имени Кедрач основал ее то ли в 80-х, то ли раньше. Собрал вокруг себя людей: беглых, отчаявшихся, потерянных. Обещал им спасение от мира. Дал им правила. Кто нарушал, получал клеймо. Кто пытался уйти, не возвращался.
Матвей слышал про Верхнюю Падь от старого промысловика Силыча, который однажды забрел слишком далеко на восток. Силыч вернулся бледный, с трясущимися руками, и больше никогда не ходил в ту сторону. Он рассказал Матвею про людей с пустыми глазами, про женщин, которые работали в поле босиком по снегу, про детей, которые не умели разговаривать, и про клеймо. Силыч сказал: если увидишь человека с таким знаком, беги, потому что за ним придут, всегда приходят.
А Матвей не побежал. Матвей закрыл дверь на засов.
— Сколько ты шла? — спросил он.
— Четыре дня, может, пять. Я не помню. Я шла ночами.
Четыре дня по тайге, без лыж, без снаряжения, в ноябре. Матвей окинул ее взглядом заново. Тулуп овчинный, старого покроя, залатанный в нескольких местах. Валенки, размотавшиеся портянки, платок на голове, из-под которого выбивались спутанные темные волосы. Худая, скулы обтянуты кожей, но живая. Это само по себе было чудом.
— Они идут за тобой?» —Матвей спросил это спокойно, но его рука непроизвольно сдвинулась ближе к карабину.
Дарья кивнула.
—Сколько их?
— Не знаю. Трое, может, больше. Кедрач пошлет Волка.
Волк. Матвей не знал этого имени, но по тому, как она его произнесла, тихо, почти беззвучно, словно само слово могло призвать этого человека, он понял достаточно. Главный следопыт Кедрача. «Охотник на людей».
Матвей встал, прошелся по зимовью. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Бревна давили, потолок казался ниже, чем обычно. Он остановился у окошка, маленького, затянутого мутным стеклом, и посмотрел наружу. Темнота, снег, черные силуэты елей. Он мог ее выгнать, мог сказать, что не его дело, мог уйти сам, бросить зимовье и вернуться на свою основную базу.
Но клеймо на ее ладони говорило о вещах, от которых нельзя отвернуться. Это клеймо ставили не за провинность. Его ставили тем, кого назначили на заклание жертвенным. Силыч рассказывал шепотом, пьяный, уткнувшись лицом в ладони. Раз в несколько лет Кедрач проводил ритуал — очищение. Он это так называл. И для ритуала нужен был человек с меткой. Дарья сбежала от собственной смерти.
Матвей сел обратно на лавку, достал из рюкзака вяленое мясо, отрезал ножом кусок и протянул ей. Она ела жадно, давясь, почти не жуя. Он смотрел и молчал. Потом отрезал еще.
— Когда ушла?
— В ночь на субботу. Дождалась, пока хромой заснет. Он сторожил. Я вылезла через щель в заднем дворе, за баней. Там доска гнилая. Я ее расшатывала три месяца. Каждую ночь по чуть-чуть, ногтями.
Она показала руки, ногти были сорваны почти на всех пальцах. Розовое воспаленное мясо. Матвей отвел взгляд.
Три месяца, — повторил он.
— Я знала, что будет обряд. Кедрач объявил на Покров. Сказал, земля просит. Всегда так говорит. Земля просит, значит, кого-то поведут в яму.
Голос ее стал ровным, механическим, как будто она рассказывала не о себе, а о ком-то чужом. Матвей знал эту интонацию. Защитная реакция. Мозг отключает эмоции, чтобы выжить.
— Меня пометили в сентябре. Прижгли на глазах у всех. Дети смотрели. Никто не плакал. Там не плачут. Кедрач говорит, слезы — это слабость. Через них входит скверна».
Матвей подкинул дров в печку. Пламя вспыхнуло, и по стенам заметались тени. Дарья вздрогнула, как от удара.
— За что тебя выбрали?
Она помолчала. Долго. Так долго, что Матвей решил не переспрашивать.
— Я родила мертвого ребенка, — сказала она наконец. — Кедрач сказал, это знак, что через меня пришла смерть, и нужно вернуть ее обратно.
Матвей сжал кулаки, костяшки побелели. Снаружи ветер ударил в стену зимовья, бревна застонали, где-то наверху скрипнула крыша, потом тишина, густая, плотная, давящая на уши. И в этой тишине Матвей услышал звук, от которого по спине прошел ледяной разряд. Собачий лай. Далекий, едва различимый, но отчетливый. Он замер. Дарья тоже услышала.
Кружка выпала из ее рук и покатилась по полу. Глаза расширились. Мертвый взгляд мгновенно ожил. И в нем был чистый, животный ужас.
— Это Волк! — прошептала она. — Он взял собак. Он уже близко.
Матвей метнулся к карабину, передернул затвор. Патрон вошел в патронник с коротким сухим щелчком. Он задул лампу. Зимовье погрузилось во тьму.
Только красные отблески из щелей печки плясали по стенам. Матвей прижался к окну и вгляделся в ночь. Лай стал ближе. Лай нарастал. Неровный, заливистый, рваный, хриплый, какой бывает у собак, идущих по следу на пределе сил. Матвей считал секунды между порывами ветра, пытаясь определить расстояние. Два километра, может, полтора.
По тайге в темноте, по глубокому снегу, это час ходу. Если у них лыжи — минут сорок. Он отошел от окна, глаза привыкли к темноте, и красные сполохи от печки давали достаточно света, чтобы ориентироваться. Дарья сидела на полу, прижав колени к груди. Раскачивалась беззвучно.
— Встань, — сказал Матвей. Тихо, но так, что она тут же поднялась.
— Собирайся. Берешь мой запасной бушлат из-под нар. Валенки не снимай, портянки перемотай. Быстро!
Она не спросила, куда, зачем. Просто начала делать. Матвей оценил это. Здесь, в тайге, выживают не те, кто задает вопросы, а те, кто слушает. Он действовал на автомате. Тело помнило.
Два контракта оставили в мышцах память, которую не стирает ни время, ни водка, ни таежное одиночество. Рюкзак. Туда летят остатки вяленого мяса, пачка сухарей, соль, спички в герметичном пенале. Моток веревки, маленький топорик, карабин на плечо, нож на пояс. Из тайника под половицей он достал еще одну пачку патронов. Двадцать штук. Не густо, но лучше, чем ничего.
— У них оружие? — спросил он.
— У Волка ружье, двустволка. Остальные с топорами и ножами. Кедрач не любит огнестрельное. Говорит, это бесовский грохот.
Матвей хмыкнул. Двустволка против карабина. Преимущество его. Но собаки... Собаки — это проблема. Они возьмут след и не отпустят. Можно уходить по ручью, но ручей промерз до дна в большинстве мест. Можно петлять, путать следы. Но на это нужно время, а времени нет.
Он загасил печку, закрыл заслонку. Зимовье мгновенно начало остывать. Мороз вгрызся в бревна, как голодный зверь. Матвей подошел к задней стенке. Там, за нарами, была щель между нижним венцом и землей. Он расширял ее прошлой весной, когда менял подгнивший лежень, да так и не заделал. Сейчас это стало выходом. Он отодвинул нары, расковырял ножом промерзшую землю и мох.
— Лезь! — кивнул он Дарье.
Она протиснулась, Матвей следом. Щель была узкая, бушлат зацепился за гвоздь. Он дернул, ткань затрещала. Неважно. Они выбрались с задней стороны зимовья, где ельник подступал вплотную к стене. Снег здесь был не такой глубокий, кроны держали основную массу. Матвей встал на колено и прислушался. Лай ближе, заметно ближе.
И теперь к нему примешался другой звук — скрип снега. Ритмичный, тяжелый. Лыжи. Несколько пар. Матвей надел свои лыжи. Запасных не было. Он посмотрел на Дарью. Без лыж она увязнет через двадцать метров.
— Вставай на мои следы, — сказал он. — Точно в мой след. Нога в ногу. Я буду прокладывать лыжню. Ты идешь сзади. Отстанешь, не жди. Я вернусь.
Она кивнула. Они двинулись на юг. Матвей выбрал направление не случайно. На юге, в четырех километрах, был обрыв. Старое русло реки, промытое тысячелетиями в скальной породе. Каньон. Узкий, глубокий, с отвесными стенками. Летом по его дну тек ручей. Зимой там намерзли причудливые ледяные наросты.
Спуститься можно было только в одном месте, по тропе, которую Матвей нашел два года назад. Если они успеют добраться до каньона и спуститься, преследователи потеряют их. Собаки не пройдут по обледенелым камням. Люди тоже, если не знают тропы. Первый километр дался относительно легко. Ельник был густой, снег неглубокий. Матвей шел размеренно.
Широким шагом, вгоняя лыжи в наст, Дарья держалась позади. Он слышал ее дыхание, хриплое, тяжелое, но ровное. Она не сбавляла темп. Откуда в этом измученном теле столько упрямства? Он не понимал, но был благодарен. Потом ельник кончился. Начался редколесный склон. Ветер здесь бил в лицо, колючий, обжигающий, минус 35, не меньше.
Снег был плотнее, но лыжи проваливались глубже. Матвей чувствовал, как горит осколок в бедре. Старая рана ныла на морозе, тянула мышцу, замедляла шаг. Он обернулся. Дарья отстала метров на двадцать. Шла, пригнувшись, прикрывая лицо рукой от ветра. Ее шатало.
— Двигайся! — бросил он. Не крикнул. В морозной тайге звук разносится на километры. — Двигайся, Дарья!
Она прибавила, догнала. Он увидел, что ее щека побелела. Обморожение. Стянул с шеи шерстяной шарф и молча протянул. Она замотала лицо. Они шли дальше. Минута за минутой. Матвей не оглядывался назад. Он слушал. Лай то пропадал за деревьями, то возвращался. И каждый раз казался ближе. Теперь к нему добавились голоса. Далекие, неразборчивые, мужские.
Второй километр. Склон стал круче. Лиственницы здесь стояли голые, черные скелеты на белом. Луна вышла из-под облаков, и тайга вспыхнула холодным серебром. Красиво, смертельно красиво, потому что в лунном свете они видны, как на ладони. Матвей свернул в ложбину, где росли молодые кедры. Гуще, темнее. Здесь их не разглядят с расстояния. Но след остается. Лыжня, как стрелка, указывающая направление.
Он остановился. Думал быстро.
— Жди здесь, — сказал он Дарье. «Не двигайся, не кричи, что бы ни услышала».
Она вцепилась в его рукав.
— Не бросай меня!
— Я вернусь. Мне нужно замести следы.
Он оставил ей рюкзак, взял только карабин и нож. Вернулся назад по собственной лыжне, отмахал метров двести там, где ложбина выходила на открытый склон. Он свернул вправо и проложил ложный след. Километр на восток, в сторону болота. Лыжня четкая, глубокая, как будто два человека шли. Он доковылял до края болотины, где из-под снега торчали кочки и мерзлый камыш.
Снял лыжи, перешел на кочки. Они держали вес, следов почти не оставалось. Прошел по кочкам метров сто и вернулся к ложбине по широкой дуге, вступая в бурелом, где следы терялись среди поваленных стволов. Когда он вернулся к Дарье, она сидела на корточках, обхватив себя руками. Не шевелилась, не плакала. Ждала.
—Идем, — сказал он.
Третий километр оказался самым тяжелым. Склон уходил вниз. Лыжи скользили. Матвей едва удерживал равновесие. Дарья дважды упала. Первый раз поднялась сама. Второй раз Матвей рванул ее за ворот тулупа и поставил на ноги. Она не издала ни звука. И вдруг тишина. Лай прекратился. Голоса тоже. Ветер стих, будто кто-то выключил звук. Тайга замерла.
Только хруст снега под их шагами. Матвей остановился. Тишина в тайге — это не покой. Это засада. Тишина означает, что-то изменилось. Он присел на одно колено, приложил ухо к земле. Ничего. Поднялся, прислушался. Лунный свет заливал деревья, и каждая тень казалась человеческой фигурой. Может, они пошли по ложному следу? Может, собаки увели их к болоту?
Может, этот Волк не так хорош, как о нем говорят? А может, он лучше? Матвей ускорил шаг. Каньон был близко. Он уже чувствовал его. Легкое изменение воздуха. Запах мокрого камня и льда, который поднимался из глубины. Еще километр... Они вышли на край обрыва. Внизу, в сорока метрах, белело дно каньона, заваленное снегом и ледяными глыбами.
Стены отвесные, гладкие. Лунный свет не доставал до дна, и каньон зиял черной трещиной. Матвей прошел вдоль края на запад, тропа где-то здесь. Он считал шаги, искал ориентир, раздвоенную сосну, которую запомнил. Вот она, толстый ствол, разделенный надвое ударом молнии. Матвей свернул к краю, тропа начиналась за выступом скалы. Узкий карниз, едва полметра шириной, уходящий вниз по диагонали.
Летом здесь можно пройти без проблем, зимой карниз покрыт наледью.
— Снимай валенки, — сказал Матвей.
Дарья посмотрела на него так, будто он сошел с ума.
— Снимай! Босиком по льду лучшее сцепление! Пальцы чувствуют камень. Валенки скользят!
Он сам снял свои, сунул ноги в снег. Обжигающий холод ударил в ступни, как электрический разряд. Но он знал. Десять минут... Десять минут босиком по льду он выдержит. Потом обморожение станет необратимым.
Они начали спуск. Матвей шел первым. Карниз был узким, скользким. С одной стороны каменная стена, с другой — пустота. Он вжимался в скалу, нащупывал ногой каждый выступ. Пальцы горели, потом перестали, онемели. Он знал, что это плохо, но продолжал двигаться. Дарья шла за ним, молча. Он слышал ее дыхание, частое, рваное. Один раз она подскользнулась, и мелкие камешки полетели вниз.
Матвей инстинктивно выбросил руку назад, схватил ее за запястье, удержал. Она прижалась к скале, замерла, потом двинулась дальше. Спуск занял 12 минут. Когда они ступили на дно каньона, Матвей рухнул на камень и начал лихорадочно растирать ступни. Дарья сделала то же самое. Кожа была белая, восковая. Он достал из рюкзака сухие портянки, обмотал сначала ее ноги, потом свои, натянул валенки.
— Живем! — сказал он.
Они сидели на дне каньона, привалившись спинами к ледяной стене. Дыхание вырывалось белыми клубами. Тишина. Даже ветер не доставал сюда. Стены каньона закрывали от него, как ладони закрывают пламя свечи. И тогда Дарья заговорила. Не потому что Матвей спросил. Она заговорила, потому что не могла молчать. Как нарыв, который прорывался сам. Слова полились из нее рваные, сбивчивые, перескакивающие с одного на другое.
— Меня привезли туда, когда мне было двенадцать, — сказала она. — Мать привезла. Она верила Кедрачу. Все верили. Он говорил, что мир сгорит, а они спасутся. Мать продала квартиру в Тулуне и отдала деньги ему». Нас поселили в общий барак, 30 человек. Женщины отдельно, мужчины отдельно. Детей забирали. Кедрач говорил, дети принадлежат общине, а не матерям.
Матвей слушал, не перебивал, не кивал. Просто слушал. Работали с рассвета до темноты. Лес валили, огороды копали, скотину держали. Есть давали два раза в день, кашу и хлеб. Мясо только по праздникам. Кедрач решал все: кому с кем жить, кому рожать, кому умирать. Он говорил: «Я ваш голос перед Богом, без меня вы прах».
Она замолчала, сглотнула, продолжила. «Мне дали мужа. Тихон. Ему было пятнадцать. Мне двадцать один. Кедрач сказал: рожай. Я родила дочь. Ее забрали на третий день. Я видела ее раз в неделю через забор». Потом Тихон умер. Надорвался на лесоповале. Кедрач дал мне другого мужа. Потом третьего. Потом я забеременела снова и потеряла ребенка на седьмом месяце.
Голос сорвался. Она зажала рот рукой, справилась и продолжила. «Кедрач объявил, что я проклята, что мертвый ребенок — знак». Он поставил метку и сказал: на зимнее солнцестояние, 21 декабря. Матвей посчитал в уме. Сегодня 28 ноября. До солнцестояния 23 дня. Она сбежала рано, потому что знала: ближе к сроку охрана усилится.
— А дочь? — спросил Матвей. Голос его был хриплым.
Дарья повернула к нему лицо. В лунном свете, который едва доставал до дна каньона, ее глаза блестели.
— Ей семь лет. Ее зовут Алена. Она там, и я вернусь за ней.
Матвей закрыл глаза, прислонился затылком к ледяной стене. В груди что-то сжалось. Тяжелое, горячее, давно забытое. Он думал, что тайга выморозила из него все человеческое. Видимо, не все. Где-то наверху, на краю каньона, раздался звук. Короткий, резкий свист. Не птичий. Человеческий. Условный.
И в ответ с другой стороны каньона еще один. Они были наверху. И они нашли их. Матвей перехватил карабин. Его пальцы легли на холодный металл затвора. Он поднял голову и посмотрел вверх, на черные силуэты стен каньона, уходящие в небо. И там, на самом краю, в лунном свете, стоял человек. Неподвижный, черный, как вырезанный из темноты. Он смотрел вниз.
Человек стоял на краю каньона и не двигался. Лунный свет очерчивал его силуэт. Широкие плечи, длинные руки, капюшон или шапка, натянутая низко. Он не кричал, не звал, просто смотрел вниз. И в этом молчании было что-то страшнее любого крика. Матвей прижал Дарью к стене, вжал ладонью в камень. Она поняла и замерла, перестала дышать.
В каньоне было темно, лунный свет цеплял только верхнюю часть стен, а дно тонуло в густой, почти осязаемой черноте. Если не двигаться, снизу их не увидеть. Но человек наверху не пытался увидеть. Он слушал. Матвей знал эту тактику. Сам использовал, когда глаза бесполезны, работают уши. Любой звук на дне каньона отразится от стен, усилится, поднимется наверх. Шорох одежды, скрип снега, дыхание. Все.
Они стояли, вмерзнув в скалу. Секунды тянулись, как смола. Матвей считал удары собственного сердца. Пятнадцать, тридцать, шестьдесят. Человек наверху повернул голову. Медленно влево, вправо. Потом снова замер. Еще полминуты, и он исчез. Просто отступил от края, и его силуэт растворился в ночи. Матвей не шевелился еще минуту. Две. Потом медленно убрал руку от Дарьи.
Она выдохнула. Длинно. Дрожащим стоном.
— Это был он! — прошептала она. — Волк!
Матвей кивнул. Он не видел лица, но ему и не нужно было. Он видел повадку. Так двигается человек, для которого охота на людей — не задание, а природа. Не торопится, не нервничает. Знает, что добыча никуда не денется.
— Он спустится? — спросил Матвей.
— Нет, не ночью. Волк не любит рисковать. Он обойдет каньон и будет ждать на выходе. Он знает, что мы пойдем вниз по руслу. Другого пути нет.
Матвей стиснул зубы. Она была права. Каньон тянулся на юг примерно на шесть километров, постепенно расширяясь и мелея. На выходе он вливался в долину Бирюсы. Если Волк обойдет каньон поверху, а поверху на лыжах это быстрее, чем по дну, через камни и наледь, он будет на выходе раньше них. И будет ждать с двустволкой на расстоянии выстрела. Ловушка красивая, простая, как капкан.
— Сколько их? — спросил Матвей. — Ты говорила трое. Точно трое?
— Волк и двое. Брат и Мизгирь. Брат молодой, здоровый. Тупой. Мизгирь старый, желчный, злой. Он был раньше егерем, тайгу знает.
Трое. Двустволка одна, но топоры и ножи на близком расстоянии не хуже огнестрельного. А собаки? Матвей прислушался, лая не было. Значит, привязали. Или оставили наверху. По карнизу собаку не спустишь.
Он оглядел каньон. Дно метров пятнадцать в ширину. Стены гладкие, отвесные, из темного базальта. Снега на дне немного, в основном лед и камни. Ручей, который тек здесь летом, оставил после себя русло, извилистую канавку, забитую ледяными натеками. Идти можно, но медленно, очень медленно. Матвей принял решение.
«Мы не пойдем к выходу, — сказал он. Дарья посмотрела на него. — Мы пойдем в обратную сторону, на север, вверх по каньону.
— Там тупик. Каньон упирается в скалу.
— Нет, не в скалу, в осыпь. Я был там летом. Старый обвал перегородил каньон. Но через осыпь можно перелезть. За ней распадок, а дальше верховье Черной Речки. Оттуда до моей основной избы день пути.
Дарья молчала. Матвей видел, как она прикидывает. Вверх по каньону — это назад. Навстречу тем, кто стоит наверху. Но наверху, не внизу. И если Волк решит, что они двинулись к выходу и уведет людей на юг, северное направление будет открыто.
— А если он догадается? — спросила она.
— Не догадается. Люди бегут от опасности. Всегда. Инстинкт гонит вперед, прочь. Никто не бежит навстречу охотнику. Это противоестественно. Поэтому мы так и сделаем.
Они двинулись на север, по дну каньона. Матвей снял лыжи. Здесь от них толку не было, только мешали. Привязал к рюкзаку. Шел первым, проверяя каждый шаг. Лед под ногами был коварный, гладкий, как стекло, местами прикрытый тонким слоем снега. Один неверный шаг, и нога уйдет в сторону, голеностоп хрустнет, и все. С переломом в тайге не выживают.
Дарья шла за ним, ступая точно в его следы, молча. Она училась быстро, или, может, пять дней побега по тайге научили ее всему, чему можно было научиться. Каньон сужался, стены смыкались, и скоро между ними оставалось не больше пяти метров. Луна ушла за облака, и темнота стала абсолютной. Матвей шел на ощупь, вытянув руку, касаясь пальцами каменной стены.
Звук шагов отражался, множился. Казалось, за ними идет кто-то еще. Матвей знал, что это эхо, но каждый раз, когда оно доносилось из темноты за спиной, рука непроизвольно сжимала цевье карабина. Они шли час, может, больше. Матвей потерял счет времени. Мороз усиливался. Воздух стал таким холодным, что обжигал легкие при каждом вздохе. Он дышал через шарф, и ткань покрылась коркой инея.