Окончание
Дарья хрипела за спиной, но шла. Не останавливалась. Не просила передохнуть. Каньон повернул еще раз. Стены раздвинулись, и дно стало подниматься. Камни под ногами стали крупнее. Валун, обломки скал. Матвей почувствовал запах. Сырой, затхлый, с нотой прели. Осыпь. Где-то впереди. Старый обвал, перегородивший каньон лет, может, сто назад. Глыбы базальта, перемешанные с землей и гнилыми стволами деревьев. Он увидел ее. Темная масса, перегораживающая проход от стены до стены. Метров десять в высоту. Матвей подошел ближе, пощупал рукой. Камни. Крупные, плотно сидящие. Но между ними щели, уступы, зацепки. Лезть можно. Тяжело, но можно.
— Лезь за мной, — сказал он. — Руки ставь туда, куда ставлю я. Ноги туда же. Не торопись.
Он закинул карабин за спину и начал подъем. Камни были ледяные, пальцы скользили. Он подтягивался на руках, упирался коленями, искал выступы. Осколок в бедре вспыхнул болью, резкой, стреляющей. Матвей сцепил зубы и продолжил. Метр, два, три. На середине подъема его нога соскользнула, и он повис на одних руках над камнями. Пальцы горели. Он нашел опору, подтянулся, перевалил через верхний край осыпи. Наверху он лег на живот и свесил руку вниз. Дарья лезла медленно, но уверенно. Ее сорванные пальцы оставляли темные мазки на камнях. Кровь. Матвей схватил ее за запястье и выдернул наверх.
Они лежали на вершине осыпи и дышали. Тяжело, надсадно, с хрипом, но живые. За осыпью каньон превращался в пологий распадок, заросший молодым лесом. Березы, осины, чахлые елки. Снег здесь был глубокий, рыхлый. Матвей снова надел лыжи. Дарья за ним, нога в ногу. Они вышли из распадка на рассвете. Небо из черного стало серым, потом бледно-розовым. Мороз не отступал. Градусник, будь он у Матвея, показал бы минус тридцать восемь. Но ветра не было, и без ветра мороз переносится легче. Матвей остановился на краю леса и оглядел местность. Впереди пологий склон, уходящий вниз к долине Черной Речки. За ней хребет невысокий, поросший кедром.
А за хребтом его основная изба, печка, запасы, тепло. Он обернулся. Сзади тишина. Ни лая, ни голосов, ни свиста. Чисто. Возможно, Волк ушел на юг, к выходу из каньона. Возможно, они выиграли время.
— Привал, — сказал Матвей. — Десять минут.
Он развел маленький костерок под густой елью, так, чтобы дым рассеивался в ветвях и не поднимался столбом. Растопил снег в котелке. Горячая вода обожгла глотку и разлилась теплом по телу. Матвей отдал Дарье последний кусок вяленого мяса. Она жевала медленно, механически, ее глаза были закрыты. На секунду ему показалось, что она заснула, сидя.
— Дарья.
Она открыла глаза.
— Расскажи мне про Волка. Как он охотится, что он делает, мне нужно знать.
Она промолчала, потом заговорила. Голос был сухой, бесцветный. Волк пришел к Кедрачу восемь лет назад. Никто не знает, откуда. Говорили, бывший военный, говорили, сидел. Он не разговаривает совсем. За восемь лет я не слышала от него ни единого слова. Кедрач говорит, Волк дал обет молчания Богу. Матвей слушал. Он живет отдельно, в землянке на краю поселка, с собаками. У него четыре лайки, он их не кормит досыто. Голодные собаки лучше берут след, когда кто-то убегает. Кедрач говорит одно слово: верни. И Волк уходит. Иногда на день, иногда на неделю. Он всегда возвращается и всегда приводит беглеца.
— Живым?
Дарья посмотрела на него.
— Не всегда.
Матвей затушил костерок, забросал снегом. Встал.
— Идем. Нам нужно быть за хребтом до темноты.
Они спустились к Черной Речке. Лед на ней был крепкий, синевато-серый, с пузырями воздуха внутри. Матвей проверил толщину, ударив обухом топора. Гулкий, плотный стук.
— Держит.
Они перешли. На другом берегу он обернулся и посмотрел на свою лыжню, уходящую назад, через долину к распадку. Четкая линия на белом, как нарисованная. Любой, кто выйдет на край долины, увидит ее за километр. Он думал недолго, достал из рюкзака веревку, привязал к ней еловую лапу, широкую, густую. Потянул второй конец Дарье.
— Тяни за собой. Это закроет лыжню.
Она взяла веревку. Они двинулись дальше. Еловая лапа волочилась за Дарьей, разметая снег, размазывая четкий след в неровную полосу, которую через час заровняет ветер. Не идеально, но лучше, чем ничего. Подъем на хребет дался тяжелее всего. Дарья падала каждые пятьдесят шагов. Матвей поднимал ее. Один раз она не встала. Лежала лицом в снегу и не шевелилась. Он перевернул ее. Глаза открыты. Пустые.
— Алена.
Она моргнула.
— Ты сказала, что вернешься за ней. Встань.
Она встала. Они перевалили хребет в сумерках. На спуске Матвей уже нес ее рюкзак. Свой и ее. Оба. Дарья шла, держалась за его бушлат. Ноги ее не слушались. Она шла на чистом упрямстве, на том топливе, которое горит, когда все остальное кончилось. Изба появилась из темноты, как мираж. Бревенчатая, приземистая, вросшая в сугроб по самые окна. Труба, крыльцо, дверь.
Матвей остановился, посмотрел на снег вокруг избы. Чисто. Никаких следов. Подошел к двери. Замок на месте. Волос, который он вклеивал между дверью и косяком, цел. Никто не заходил. Он открыл замок, втащил Дарью внутрь, закрыл дверь. Печка, растопка, береста, щепа, поленья. Огонь занялся с первой спички. Тепло пошло медленно, потом быстрее, и зимовье начало оживать. Запахло дымом, смолой, сухим деревом. Дарья сползла на пол у печки и мгновенно уснула. Матвей накрыл ее медвежьей шкурой, постоял, глядя на нее: маленькая, худая, изломанная, с клеймом на ладони и дочерью, оставленной в аду. Он сел у окна с карабином на коленях, смотрел в темноту. Он знал, они выиграли время. День, может, два. Волк обойдет каньон и не найдет следов на выходе. Вернется, будет искать. Найдет обход, поймет и пойдет сюда. Матвей провел ладонью по цепи карабина. Двадцать патронов. Трое преследователей. Четыре собаки. Изба крепкая, но не крепость. Окна можно вышибить, дверь выбить. Если обложат со всех сторон, долго не продержатся. Нужен другой план.
И в этот момент в тишине избы, нарушаемой только треском поленьев и тихим дыханием Дарьи, Матвей услышал звук, который заставил его медленно встать. Стук. Тихий, размеренный. Три удара. Пауза. Три удара. В дверь его избы стучал кто-то, кто знал таежный сигнал, условный стук промысловиков, означающий свой. Но своих у Матвея в тайге не было, уже семь лет не было. Он поднял карабин и направил ствол на дверь. Стук повторился. Три удара, пауза, три удара. Точный, уверенный, без спешки. Так стучит человек, который знает, что дверь откроет. Или который готов ждать столько, сколько потребуется. Матвей стоял в трех шагах от двери. Карабин уперт в плечо. Ствол направлен на уровень груди того, кто стоит снаружи. Палец на спусковой скобе. Не на крючке, на скобе. Пока. Дарья проснулась от стука, села на полу, шкура сползла с плеч. Глаза огромные, белые в полутьме. Она открыла рот, и Матвей резко мотнул головой.
— Молчи.
Матвей Сергеевич, — раздался голос из-за двери. — Это Силыч. Открой, замерзаю.
Силыч, старый промысловик, тот самый, который рассказывал про Верхнюю Падь, тот, у которого тряслись руки и который больше не ходил на восток. Его зимовье стояло в сорока километрах к западу, далеко, слишком далеко для случайного визита в конце ноября. Матвей не опустил карабин.
Силыч, — сказал он, не повышая голоса. Через бревенчатую стену звук проходил глухо, но слышно.
— Какого черта ты здесь?
— Дело есть, срочное. Открой, Матвей. Минус сорок на дворе. Я два дня шел.
Два дня. Значит, вышел двадцать шестого. За два дня до того, как Дарья появилась в дальней зимовке. Не сходится. Или сходится, но не так, как хотелось бы.
— Один? — спросил Матвей.
— Один. Христом Богом открой.
Матвей подошел к окну, отодвинул занавеску, кусок мешковины. Прижался лицом к стеклу. Темно. Но глаза, привыкшие к полумраку избы, выхватили силуэт на крыльце. Один человек. Невысокий. Сутулый. В длинном тулупе и собачьей шапке. Похож на Силыча. Рядом никого. Следы на снегу. Одна лыжня, ведущая с запада. Все чисто. Но Матвей не выжил в двух чеченских кампаниях, доверяя глазам. Он вернулся к двери, отодвинул засов, открыл не полностью, на ширину ладони. Ствол карабина смотрел в щель. Силыч стоял на крыльце, лицо красное, обветренное, с седой щетиной. Глаза слезились от мороза. Рюкзак за спиной, лыжи, воткнутые в сугроб, без оружия. По крайней мере, без видимого.
— Один? — повторил Матвей.
— Один, сказал же. Пусть и окоченел ведь.
Матвей открыл дверь. Силыч шагнул внутрь, и тепло печки ударило ему в лицо. Он зажмурился, выдохнул длинно. Потом открыл глаза и увидел Дарью. Замер. Его взгляд метнулся от нее к Матвею. Обратно. Лицо изменилось. Что-то мелькнуло в глазах. Не удивление. Узнавание. И страх.
— Значит, дошла? — сказал Силыч тихо.
Матвей медленно закрыл дверь, задвинул засов, повернулся к старику.
— Говори.
Силыч стянул шапку, провел ладонями по мокрым волосам, сел на лавку, руки тряслись не от холода.
— Я знал, что она побежит. Я помог ей.
Тишина. Поленья трещали в печке. Матвей смотрел на старика, и в его голове щелкали детали, как патроны в магазине.
— Ты сказал мне, что больше не ходишь на восток, — произнес Матвей. Голос ровный, тяжелый. — Ты сказал, что видел Верхнюю Падь. Один раз и больше не вернешься. Врал?
Силыч опустил голову.
— Не врал. Не тогда. Тогда не врал. Потом. Потом вернулся.
— Зачем?
Старик молчал. Матвей шагнул к нему навстречу.
— Зачем, Силыч?
— Дочка моя там, — выдавил старик, и голос его переломился. — Лида. Она ушла к Кедрачу двенадцать лет назад. Я думал, блажь, перебесится и вернется. Не вернулась. Я ее искал. Через полицию, через волонтеров — никто не нашел. А потом я забрел туда и увидел ее. Через забор. Она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала, худая, с пустыми глазами, как все они там.
Он замолчал, сглотнул, продолжил.
— Я приходил еще. Трижды за эти годы подбирался к поселку ночами, следил, пытался понять, как устроена охрана, где слабые места, искал способ вытащить Лиду. И нашел Дарью. Она была единственная, кто еще не сломался до конца. Я передал ей записку через щель в заборе. Потом еще одну. Рассказал про гнилую доску за баней. Про твою дальнюю зимовку, куда идти, как найти. Я знал, что ты там бываешь в конце ноября. Знал, что не прогонишь, если увидишь клеймо.
Матвей стиснул зубы так, что скулы побелели.
— Ты подставил меня. Я спас ей жизнь.
— Ты привел ее ко мне, а за ней идут трое с собаками. Ты подставил нас обоих.
Силыч поднял голову. Глаза красные, мокрые.
— Потому и пришел. Предупредить. Я видел их. Вчера на рассвете. Волк и двое. Четыре собаки. Они прошли мимо моей зимовки. Шли на восток. Быстро. Я понял. Нашли след. Собрался и пошел сюда.
— Вчера на рассвете, — повторил Матвей, — они были у каньона прошлой ночью. Мы ушли через осыпь. Если они вернулись и нашли наш след за осыпью, то...
Он не договорил. Подошел к окну. Темнота. Тишина. Но тишина уже не казалась ему безопасной. Тишина — это Волк. Волк не шумит. Волк подходит молча. Матвей повернулся к Силычу.
— Сколько у тебя патронов?
— Нет ружья. Я охотничий билет не продлевал три года.
— Нож. Есть. Топор. В рюкзаке.
Матвей кивнул. Два мужика, одна изможденная женщина, один карабин с двадцатью патронами, нож и топор. Против трех подготовленных преследователей с собаками в тайге, в сорокаградусный мороз, расклад дрянь. Но у них было преимущество, которого не было у Волка. Изба, теплая, крепкая, с запасами. Матвей строил ее на совесть. Стены из лиственных бревен в полтора обхвата, дверь на кованых петлях, окна маленькие, с толстыми рамами. Не крепость, но близко, если знать, что делать.
— Силыч, — сказал Матвей, — сколько до рассвета?
— Часов пять. Хватит. Слушай, вот что мы делаем.
До рассвета они работали. Матвей рубил жерди и заколачивал окна. Изнутри, крест-накрест, так, чтобы пролезть было невозможно. Силыч носил воду из ключа, который бил в двадцати метрах от избы. Заполнял все емкости, какие были. Фляги, котелки, ведра. Если их запрут внутри надолго, вода будет на вес золота. Дарья, отоспавшись три часа, тоже поднялась и молча включилась в работу. Перебирала запасы. Крупа, мука, соль, сахар, сухари, четыре банки тушенки. На троих, при экономии, хватит на неделю. Матвей проверил карабин: разобрал, почистил, собрал, смазал затвор, пересчитал патроны. Двадцать пять в магазине, пятнадцать россыпью в кармане бушлата. Каждый на счету. Потом он вышел наружу. Утро. Серый рассвет. Небо затянуто облаками. Ветер стих. Мороз стоял стеной, неподвижный, звенящий. Деревья трещали. Дым из трубы поднимался ровным столбом. Дым. Матвей посмотрел на него и выругался сквозь зубы. Столб дыма в морозном воздухе виден за десять километров. Маяк. Он вернулся в избу.
— Гасим печку.
Силыч посмотрел на него.
— Без печки мы замерзнем к ночи.
— Не замерзнем. Шкуры есть. Тулупы есть. Дым — это указатель. Они увидят его и придут точно сюда.
Он залил печку водой, зашипело, повалил пар, и изба начала остывать. Потом он сделал еще кое-что. Вышел на поляну перед избой и разложил три капкана. Медвежьих, тяжелых, с зубчатыми дугами. Присыпал снегом, расставил так, чтобы перекрыть подходы к двери и окнам. Не убьет, но остановит и предупредит. Звон капкана слышен хорошо. Вернувшись, он занял позицию у окна. Карабин на подоконнике, сектор обстрела, поляна перед избой. Метров шестьдесят. Дальше стена леса.
— Теперь ждем, — сказал он.
Ждали весь день. Мороз внутри избы поднялся от пола, как вода. К полудню температура упала до нуля. К вечеру — ниже. Они сидели в тулупах под шкурами, дыша паром. Дарья прижалась к Силычу, и старик обнял ее, как обнимает дочь. Может, он представлял, что это Лида. Матвей не отходил от окна. День прошел, ничего, никого, только тайга, снег и тишина. Ночь. Темнота навалилась разом, как крышка гроба. Матвей не спал, сидел у окна, углядываясь в черноту. Силыч дремал на лавке, зажав в руки нож. Дарья лежала на нарах с открытыми глазами. И на рассвете второго дня они пришли. Матвей увидел их первыми. Три фигуры на краю леса. Неподвижные. Черные на белом. Они стояли между деревьями и смотрели на избу. Собак не было видно. Но Матвей слышал тихое, низкое рычание, почти на грани слышимости.
Средний, выше остальных на голову, широкий, прямой, капюшон, двустволка в руках, стволами вниз — Волк. Слева молодой, здоровый, с топором на плече — Брат. Справа сухой, жилистый, в промасленном ватнике — Мизгирь. Они не двигались, просто стояли и смотрели, как волки перед загоном. Оценивали, изучали, искали слабое место. Матвей отодвинулся от окна, повернулся к Силычу и Дарье.
— Трое. На опушке. Шестьдесят метров.
Силыч побледнел. Дарья — нет. Ее лицо стало каменным. Она встала, подошла к Матвею и посмотрела в щель между досками.
— Я выйду к ним, — сказала она ровно. — Они уйдут, вы останетесь живы.
— Сядь, — сказал Матвей. — И больше не говори ерунды.
Он вернулся к окну, положил ствол карабина на подоконник, прицелился. Мушка легла на грудь Волка. Шестьдесят метров. Для карабина, как в упор, он мог снять его прямо сейчас, одним выстрелом, потом второго, третьего. Три патрона, три трупа. Но Матвей не нажал на спуск, потому что он не был убийцей. Два контракта, война, кровь. Но он никогда не стрелял первым и не собирался начинать. Он выставил ствол в щель так, чтобы его было видно снаружи, чтобы блеснул металл, чтобы они поняли: здесь не просто беглянка, здесь человек с оружием, который знает, как им пользоваться. Волк увидел. Матвей понял это по тому, как едва заметно изменилась его поза. Чуть присел, чуть сместил корпус за ствол дерева. Профессионально, машинально. Рефлекс. Бывший военный. Дарья не ошиблась. Минуту они стояли неподвижно. Потом Волк поднял левую руку и сделал два коротких жеста. Брат и Мизгирь разошлись. Один влево, другой вправо. Обход. Классика. Отвлечь фронтом. Зайти с флангов. Матвей перешел к боковому окну. Заколочено, но между досками щели. Он видел, как Брат продвигается по краю поляны, прячась за деревьями. Тяжелый, шумный. Снег хрустел под его ногами. Потом раздался лязг, металлический, резкий, как выстрел. И крик, дикий, звериный. Брат попал в капкан. Стальные дуги сомкнулись на его голени. И он рухнул в снег, воя от боли.
Топор отлетел в сторону. Он катался по земле, пытаясь разжать капкан голыми руками. Мизгирь метнулся к нему, и в этот момент Матвей выстрелил. Не в людей. В снег. В метры перед Мизгирем. Фонтан белой пыли взлетел ему в лицо. Мизгирь отпрянул, упал, вжался в землю.
— Следующее в голову, — крикнул Матвей. Голос ударился о стены леса и покатился эхом по тайге. — Убирайтесь. Забирайте своего и уходите.
Тишина. Только вой Брата, застрявшего в капкане. Мизгирь лежал в снегу, не шевелился. Волк стоял за деревом. Его двустволка была поднята, но он не стрелял. Он думал. Матвей ждал. Палец на крючке. Если Волк поднимет ружье, Матвей выстрелит. На этот раз не в снег. Прошла минута. Две. Вечность. Волк опустил двустволку. Вышел из-за дерева. Медленно, не сводя глаз с окна, подошел к Брату. Мизгирь подполз с другой стороны. Вдвоем они разжали капкан. Брат скулил. Нога была неестественно вывернута. Они подняли его и поволокли к лесу. На краю опушки Волк остановился, повернулся к избе, поднял правую руку, указательным пальцем медленно указал на дверь. Потом провел большим пальцем по горлу. Я вернусь. И тогда разговора не будет.
Они исчезли между деревьями. Хруст снега, стон Брата, потом тишина. Матвей опустил карабин. Руки не дрожали. Он повернулся к Дарье.
— Собирайся, — сказал он. — Силыч, ты тоже. Берем все, что унесем. У нас есть час, пока они его перевяжут. Может, два. Мы уходим.
— Куда? — спросил Силыч.
Матвей посмотрел на старика, потом на Дарью и сказал то, отчего у обоих перехватило дыхание.
— В Верхнюю Падь.
Силыч вытаращил глаза.
— Ты спятил?
— Нет. Подумай. Волк здесь. Мизгирь здесь. Брат с перебитой ногой — обуза. В поселке сейчас некому охранять. Кедрач остался без своих лучших людей. Это единственный момент, когда можно войти и забрать девочку и твою Лиду.
Силыч открыл рот. Закрыл. Его лицо стало серым, потом красным. Потом он сжал кулаки и кивнул. Дарья стояла посреди избы. Ее глаза горели. Впервые за все время Матвей увидел в них не страх и не пустоту. Огонь. Тот самый, которого боится хищник. Они вышли через двадцать минут. Матвей впереди, на лыжах, с карабином за спиной. Силыч следом, с топором и рюкзаком. Дарья замыкала колонну. Они двинулись на восток, в сторону Верхней Пади, навстречу Кедрачу. Шли весь день, к вечеру вышли к перевалу. Матвей поднялся на гребень и посмотрел вниз. В распадке, в кольце черных елей, стоял поселок. Десяток бревенчатых строений, забор из заостренных кольев, дым из одной трубы. Тусклый свет в окне самого большого дома. Тишина. Ни людей, ни собак, будто вымерло.
Они спустились в сумерках. Матвей нашел ту самую гнилую доску в заборе за баней. Дарья указала точно. Пролезли. Двор был пуст. Снег утоптан, грязный, с желтыми пятнами. Запах кислый, застарелый. Бедность. Не добровольная аскеза, а настоящая голодная бедность. Дарья вела. Она знала каждый барак, каждую тропинку. Детей держали в третьем доме от бани. Она подбежала к двери. Заперто. Силыч ударил топором. Раз, два. Дерево треснуло. Дверь распахнулась. Внутри нары в три яруса. Десятки детских глаз в темноте. Тишина. Ни крика, ни плача. Они были приучены молчать. Дарья вошла. Матвей видел, как она шла вдоль нар, вглядываясь в лица. Потом остановилась. Опустилась на колени. Маленькая девочка, темные волосы, огромные глаза. Сидела на нижних нарах, прижав к себе тряпичную куклу. Она смотрела на Дарью, не узнавала или боялась узнать.
— Алена, — прошептала Дарья. — Это мама. Я вернулась.
Девочка моргнула раз, другой, потом ее лицо дрогнуло, и она бросилась вперед, вцепившись в Дарью так, будто хотела влезть внутрь нее, спрятаться и исчезнуть.
— Лида, — крикнул Силыч от двери. — Лида, ты здесь.
Из дальнего угла поднялась женщина, худая, бледная, с потухшими глазами. Она смотрела на Силыча, и что-то медленно менялось в ее лице, как рассвет, который начинается не с неба, а с горизонта.
— Папа.
Силыч прижал ее к себе, и ее плечи затряслись. Матвей стоял у двери, держа карабин наготове. Ему было не до чувств. На крик и грохот мог прийти кто угодно, но поселок молчал. Двери бараков были закрыты. Люди за ними, запуганные, сломленные, не способные даже выглянуть. Потом скрипнула дверь главного дома. На крыльцо вышел старик, высокий, костлявый, в черном балахоне, белая борода до пояса, глаза светлые, водянистые, неподвижные — Кедрач. Он стоял на крыльце и смотрел на Матвея без страха, без гнева, с любопытством, как смотрят на насекомое, заползшее в дом.
— Ты пришел незваным, — сказал он. Голос тихий, ровный.
— Это не твое дело, охотник, — Матвей поднял карабин.
— Нет, теперь мое.
Кедрач улыбнулся спокойно, почти ласково.
— Волк вернется, и тогда...
— Волк не вернется, — сказал Матвей. — Я прошел через его капканы, через его собак, через его тайгу. Он охотится на женщин и детей, а я нет. Я охочусь на тех, кто охотится на женщин и детей.
Он сделал шаг вперед. Кедрач попятился.
— Сейчас ты откроешь ворота. Все, кто хочет уйти, уйдут. Кто хочет остаться — его дело. А ты будешь стоять здесь и смотреть, как разваливается твой ад.
Кедрач стоял. Его губы шевелились беззвучно, как в молитве. Потом что-то погасло в его глазах. Он стал меньше ростом, сгорбился. Балахон повис на нем, как на палке. Он молча повернулся и ушел в дом. Матвей открыл ворота. Они уходили один за другим по тропе в рассветной мгле. Женщины с детьми, старики, люди, которые не видели мира за забором годами. Некоторые плакали, некоторые шли молча, некоторые оглядывались, не веря, что за ними никто не бежит.
Дарья шла первой. Алена сидела у нее на руках, обхватив мать за шею. Рядом Силыч, поддерживающий Лиду за плечи. Лида шла, как слепая, щурясь на свет. Матвей шел последним. Карабин за спиной, восемнадцать патронов. Ни один не понадобился в человека, и он был этому рад. Волк не вернулся ни в тот день, ни позже. Может, понял. Может, Брат с перебитой ногой замедлил их настолько, что преследование потеряло смысл. А может, Волк посмотрел на пустой поселок, на открытые ворота, на погасшие окна дома Кедрача и понял, что охотиться больше не на кого и незачем.
До Нижнего Удинска шли четверо суток. Матвей вел колонну из двадцати трех человек через тайгу, по своим тропам, мимо своих зимовок, через свои перевалы. Разводил костры, кипятил воду, раздавал последние сухари. Он не спал четыре ночи, и когда они, наконец, вышли к трассе... Грязный, разбитый, но настоящий, живой, с фарами проезжающих машин. У него подкосились ноги, и он сел в снег на обочине. Дарья подошла к нему, присела рядом. Алена спала у нее на руках. Она ничего не сказала, просто взяла его руку, обмороженную, потрескавшуюся, в ссадинах, и сжала крепко. И Матвей сжал в ответ.
Весной он вернулся в тайгу, но на этот раз не один. Он восстановил свою дальнюю зимовку, ту самую, где нашел Дарью. Починил дверь, заделал щель под стеной, положил на полку новую пачку сухарей, соль, спички. Для любого, кто однажды постучит в эту дверь, замерзающего и отчаявшегося. Потому что тайга не прощает слабости. Но иногда, иногда она дает шанс. Нужно только открыть.