ЧАСТЬ 2: ПУТЬ.
Волков остался один.
Он метался по трюму, как зверь в клетке — от стены к стене, от двери к ржавой койке, от койки обратно к двери. Пять шагов в длину. Три в ширину. Металлический пол. Голые переборки. Железная дверь без ручки изнутри.
— Анна! — крикнул он, ударив кулаком по металлу.
Ни звука в ответ. Только гул — низкий, давящий, сочащийся сквозь стены.
Он прижался лбом к холодной стали, закрыл глаза. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Он попытался успокоиться, взять себя в руки — не получалось.
Что они с ней делают? Где она? Жива ли?
Волков заставил себя отойти от двери. Сел на койку, потом встал. Снова прошелся по трюму.
В этот момент судно дрогнуло.
Не качнулось — дрогнуло. Всем корпусом, тяжело, как лифт, который остановился после долгого подъема. Металлический стон прокатился по переборкам, затих где-то наверху. Лебедки замолчали.
Колокол достиг предела. Тросы натянулись до предела, барабаны замерли. Артефакт висел где-то у самой поверхности — Волков чувствовал это каждой клеткой. Правое плечо потяжелело, будто кто-то давил на него невидимой рукой. Судно накренилось еще сильнее — градусов на пятнадцать, не меньше. Пол ушел из-под ног, Волкову пришлось ухватиться за переборку, чтобы не упасть. Тело привыкло к крену, но внутри нарастала тяжелая, давящая тошнота.
Затем наступила тишина. Странная, неестественная. Даже гул, казалось, замер, прислушиваясь.
И грянул звон.
Удар била о стенку Колокола — не глухой, как раньше, а звонкий, чистый, похожий на колокольный. Он пронзил воздух, пробил переборки, ударил в голову, в зубы, в позвоночник.
Волков почувствовал это каждой клеткой. Сначала — острая, пульсирующая боль в висках, как будто кто-то вгонял раскаленные иглы прямо в мозг. Затем — спазм в желудке, резкий, выворачивающий. Его вырвало — желчью, потому что в желудке уже ничего не было, и еще чем-то темным, вязким, с черными вкраплениями, похожими на металлическую стружку. Горло обожгло кислотой, во рту остался привкус ржавчины и горечи.
Он упал на колени, схватившись за голову. Казалось, череп сейчас треснет. Перед глазами плыли темные пятна, мир качался, распадался на куски. Уши заложило, но звон пробивался сквозь вату, снова и снова.
Кровь из носа потекла тонкой струйкой, горячая, липкая, смешиваясь с желчью, с темной слизью на полу. Волков вытер лицо рукавом — рукав стал мокрым, тяжелым. Пот смешался с кровью, с остатками рвоты, запах стоял тошнотворный, сладковатый. Живот скрутило снова, но вырывать уже было нечем — только сухие, мучительные спазмы.
Он поднялся, шатаясь, прислонился к переборке. Голова раскалывалась, во рту — привкус металла и горечи. Руки дрожали, ноги подкашивались. Каждое движение давалось с трудом.
Он посмотрел на свои руки. Пятна расползлись выше локтей. Кожа на запястьях стала грубой, коричневато-черной, с мелкими трещинами. Он потер их пальцем — глухая боль отозвалась в кости.
«Время идет, — подумал он. — У меня его осталось не много».
Волков снова прошелся по трюму, стараясь унять дрожь в руках. Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались на обрывки. Сестра. Ее бледное лицо, дрожащие пальцы. Мать. Ее голос, срывающийся на шепот. Анна. Ее страх, который она так старалась скрыть. Диман. Его шутки, которые давно смолкли. Белов. Его последние слова.
Запах собственного пота, кислый, тяжелый, смешивался с запахом ржавчины и крови. Волков чувствовал, как адреналин вымывает последние силы. Сколько прошло времени? Час? Два? Он потерял счет.
Лязг засова заставил его вздрогнуть.
Дверь открылась. Свет — яркий, белый, режущий глаза — ударил в лицо. Волков зажмурился, поднял руку.
— Выходи, — сказал голос. Орлов.
Волков шагнул вперед. Не один — с Орловым был его подчиненный. В руках — веревки. На поясе — нож.
— Что вы сделали с Анной? — спросил Волков.
— Увидишь, — ответил Орлов. — А сейчас — молчать.
Подчиненный схватил Волкова за руки, заломил за спину, стянул веревкой. Плотно, с хрустом. Волков стиснул зубы, не вскрикнул.
— Пошли.
Его вытолкнули в коридор. Повели.
Они шли через отсеки, через трапы, через коридоры, которые Волков уже начинал узнавать. Навстречу попадались сектанты. С фонариками, с ножами, с горящими глазами. У одного на шее — ржавые пятна, почти черные. У другого — на лице, от подбородка до скул. Один лежал у переборки, скорчившись, кашлял темной, зернистой слюной. Его никто не трогал.
Затем они вышли на палубу.
Солнце — тусклое, ноябрьское, сквозь серую пелену облаков. Ветер холодный, соленый, бьющий в лицо. Справа, за леерным ограждением, чернела вода. И в ней, у самого борта, Волков увидел Колокол.
Верхняя часть артефакта показалась из воды. Он висел на тросах, в паре метров от поверхности. Волков разглядел массивное ухо — крепление, за которое колокол был подвешен, — и чуть-чуть спины предмета. Обычный, на первый взгляд. Только огромный. И древний. Больше ничего необычного — просто металл, просто форма, просто тяжесть, которая давила на судно. Но внутри, глубоко под кожей вещей, Волков чувствовал его присутствие. Колокол был здесь. Он ждал.
Рядом, у леера, столпились сектанты. Они смотрели в воду, перешептывались, некоторые молились на коленях, глядя на артефакт.
— Отойдите, — сказал Орлов, и люди расступились, давая дорогу.
Один из сектантов — Волков не узнал его — лежал на палубе, скрючившись, весь в черных пятнах. Рядом — другой, поднимал его, тащил к ограждению.
— Он больше не нужен, — сказал техник, перехватив взгляд Волкова. — Командир приказал избавляться от остывших.
Второй сектант перевалил тело через леер. Волков услышал всплеск.
— Пошли, — сказал Орлов, толкая его в спину.
Они вошли в надстройку, спустились по трапу, прошли мимо знакомых дверей. Вот каюта Белова — Волков бросил взгляд на закрытую дверь. Что там? Жив ли профессор? Жив ли Диман?
Орлов толкнул дверь каюты Сереброва.
Волкова втолкнули внутрь.
Свет — приглушенный, настольная лампа на столе хозяина. Запах табака, крови, озона.
Первое, что он увидел — Антонов.
Он стоял у стены, прислонившись к переборке. Лицо бледное, осунувшееся, с черными кругами под глазами. Но страшнее были руки. Он держал их перед собой, и Волков увидел — пальцы почернели, кожа потрескалась, покрылась мелкими трещинами, из которых сочилась темная, вязкая жидкость. «Ржавчина» добралась и до него. И еще — лицо. Свежие ссадины на скулах, разбитая губа, синяк под глазом. Его тоже били. Антонов поднял голову, взгляды их встретились. В глазах Волкова — недоумение, почти жалость. В глазах Антонова — странное, болезненное спокойствие. Как у человека, который уже все решил. Который сдался.
Второе, что он увидел — Анна.
Она сидела на стуле в углу, сжавшись в комок. Лицо — в ссадинах, на губе — запекшаяся кровь, синяки на скулах, на шее. Одежда местами порвана, на руках — следы от веревок. Она беззвучно плакала, глядя на Волкова, и в ее глазах был ужас. Не тот, что бывает перед смертью — хуже. Тот, что бывает, когда понимаешь, что спасти никого не получится.
Волков рванулся к ней — насколько позволяли веревки, дернулся, пытаясь вырваться из рук конвоиров.
— Анна…
Орлов ударил его под дых. Коротко, сильно, профессионально. Волков согнулся, захрипел, выплевывая воздух. Легкие горели, перед глазами снова поплыли пятна.
— Сядь, — сказал Орлов, толкая его на стул. — И молчи.