Мама встала.
Весь мой крошечный мир тяжело качнулся и поплыл куда-то в сторону. Добрая женщина сказала ей ходить, и теперь каждый шаг мамы отзывался во мне глухим, мерным толчком. Здесь, внутри, стало совсем темно и невыносимо тесно.
Стены, которые раньше мягко обнимали меня, теперь время от времени сжимались, словно каменные, пытаясь вытолкнуть меня наружу. Но они делали это неохотно, лениво и медленно — я чувствовал в её крови сонную горечь тех лекарств, которыми её лечили.
«До завтрашнего утра…» — прошептал во мне мамин страх.
Для меня это «завтра» — целая вечность. Время здесь, в темноте, тянулось очень медленно. Мама снова тихо застонала, и её сердце заколотилось так быстро и отчаянно, что мне самому стало страшно. Мне так хотелось заглушить этот её стон, обнять её изнутри, успокоить.
Я заворочался, попытался выпрямить ножки и легонько толкнулся, надеясь, что через плотную стенку она почувствует: я рядом. Я не враг ей.
«Мама, пожалуйста, не плачь, — думал я, прислушиваясь к шороху её шагов и рваному, тяжелому дыханию. — Мне тоже страшно в этой тесноте. Но я так сильно люблю твой голос. Даже когда ты плачешь, для меня это всё равно самый главный звук во вселенной».
Она шла по коридору, держась за стены, а я двигался вместе с ней, сантиметр за сантиметром приближаясь к тому далекому, неведомому утру.
В родильном отделении царила атмосфера напряжения. Мягкий свет ламп, отражаясь от белоснежных стен, создавал иллюзию спокойствия, но в воздухе витали тревога и ожидание.
Мама легла на кушетку, её лицо было искажено от боли, а в глазах читалось беспокойство. Врач, опытный и спокойный, подошла к ней. Она знала, что в такие моменты слова могут стать опорой.
— Всё в порядке, — произнесла она уверенно, — Давайте посмотрим, как вы себя чувствуете.
— Как я себя чувствую? — с раздражением ответила она. — Я чувствую себя ужасно! Почему это так долго? Я хочу, чтобы всё закончилось! Её голос дрожал, а глаза блестели от слёз.
Врач понимала, что это нормальная реакция на такие испытания. Она сделала шаг ближе и мягко предложила:
— Давайте сосредоточимся на дыхании. Сделайте глубокий вдох... и выдох.
— Дышать? — выпалила мама с яростью. — Как я могу дышать, когда у меня всё болит? Это невыносимо!
Врач, не теряя спокойствия, указала на монитор, где мерцали показатели её состояния.
— Посмотрите, ваши показатели стабильны. Это значит, что мы на правильном пути. Вам нужно немного терпения, и всё будет хорошо.
Мама взглянула на экран, но в её сердце всё ещё бушевала буря сомнений.
— Хорошо? Вы уверены? Я не чувствую себя хорошо!
— Это нормально, — ответила врач с доброй улыбкой. — Ваше тело делает огромную работу. Ваша сила и решимость впечатляют. Вы близки к тому, чтобы встретить своего малыша.
Слова врача начали немного успокаивать её. Она вздохнула, стараясь найти в себе силы.
— Я просто хочу, чтобы это закончилось.
Я помнил, что она не хотела моего появления. Тот ледяной ужас, который окутывал меня ещё несколько дней назад, до сих пор оставил след в моих мыслях. Но сейчас, чувствуя её хрупкость, её беззащитность перед этой медленной болью, я не помнил обид. Я просто ждал. Ждал, когда эта тесная темнота наконец расступится, чтобы я мог выйти, коснуться крошечными пальцами её руки и показать ей, что приходить в этот мир — это не страшно. Если мы будем вместе.
Что-то меняется! Стены моего уютного убежища вдруг сжимаются, давят на меня, будто хотят вытолкнуть прочь. Я не понимаю — зачем? Куда? Я не хочу уходить. Здесь мой дом. Здесь я в безопасности.
Снаружи доносятся звуки — резкие, тревожные. Голос, который я всегда чувствовал как что‑то родное, теперь звучит иначе: он срывается, дрожит, в нём слышится боль. Я пытаюсь прижаться ближе, как будто это поможет успокоить его, но давление усиливается. Меня толкают, сдавливают со всех сторон.
«Нет, — думаю я. — Пожалуйста, не надо».
Но никто не слышит.
Я чувствую, как меня неумолимо тянет куда‑то вниз, в узкий проход, где тесно и страшно. Стены давят, толкают, не дают остановиться. Я сопротивляюсь — дёргаю ручками, ножками, пытаюсь уцепиться за что‑то, но всё напрасно. Сила, которая ведёт меня, слишком велика.
А голос снаружи… Он больше не успокаивает. В нём — раздражение, усталость, даже злость.
— Почему это так долго? — кричит он.
Голос врача, он успокаивает маму
— Вы справитесь. Я здесь с вами. Мы сделаем всё возможное, чтобы вам было комфортно. Давайте продолжим.
Мне становится холодно. Не физически — внутри, в том месте, которое, наверное, станет сердцем. Впервые я чувствую не просто страх, а одиночество. Ещё до того, как я появлюсь на свет, я уже мешаю. Я ещё не родился, но уже понимаю: мир, в который я иду, не ждал меня.
Давление не ослабевает. Меня всё сильнее выталкивают из моего тёплого мира в неизвестность. Я больше не сопротивляюсь. Просто плыву по течению, сжимая крошечные кулачки.
Где‑то далеко, за пределами моего тесного убежища, врач говорит что‑то успокаивающее. Но я не слышу слов — только интонацию. А голос мамы… Он затихает, становится тише, будто она устала бороться. И мне тоже становится очень, очень грустно.
Что-то давит на меня с каждой стороны. Я не могу дышать так, как раньше. Внутри меня растёт страх — он заполняет всё пространство. Я слышу голоса, но они далеки и неясны. Кто эти люди? Почему они так волнуются? Я чувствую, как мама бьёт живот, и это вызывает во мне ужас. Я хочу сказать ей, чтобы она успокоилась, чтобы она знала: я здесь, я с ней.
Резкий свет ослепляет. Воздух обжигает кожу — он холодный, колючий, совсем не такой, как там, где было тепло и уютно. Я кричу — громко, отчаянно, потому что мне страшно. И ещё потому, что я не чувствую знакомого ритма — той мерной пульсации сердца, которая сопровождала меня всё время. Её больше нет.
Кто‑то подхватывает меня на руки — осторожно, но всё равно непривычно. Я дёргаю ручками, пытаюсь найти опору, но её нет. Вокруг чужие голоса, какие‑то звуки, слишком много всего — я не успеваю понять, что происходит.
— Светлана, вам поднести ребёнка? — доносится до меня чей‑то ровный, спокойный голос.
Я замираю. Мама. Сейчас я увижу маму. Я напрягаю зрение, пытаюсь разглядеть её сквозь слёзы и яркий свет…
— Уберите его, — резко, зло отвечает она. — Не хочу видеть.
Я снова кричу, но уже не от страха — от боли. Мне нужно к маме. Я хочу к ней!
Но меня уже уносят. Я верчу головой, пытаюсь увидеть её, поймать взглядом, но всё расплывается. Кто эти люди? Куда они меня несут?
— Тише, малыш, тише, — кто‑то мягко гладит меня по спинке, но я не могу успокоиться. Меня моют — вода льётся на лицо, стекает по щекам, и я задыхаюсь, кашляю. Потом меня заворачивают во что‑то мягкое, сухое, но это не мамины руки. Это не то.
В рот попадает что‑то жёсткое, резиновое. Я инстинктивно сжимаю губы, пытаюсь вытолкнуть это, но мне настойчиво предлагают попробовать ещё раз. Вкус отвратительный, чужой. Я сопротивляюсь, но силы покидают меня.
А потом — вдруг — другой вкус. Сладковатый, нежный. И я, сам того не желая, делаю глоток. Он успокаивает, разливается по телу мягкой волной. Напряжение уходит, страх отступает.
Я так устал. Так сильно устал за эти несколько минут, которые кажутся вечностью. Веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Я больше не кричу. Я просто закрываю глаза.
Где‑то далеко, за гранью сна, я всё ещё слышу голоса, шаги, шуршание одежды. Но мне уже всё равно. Я проваливаюсь в темноту — такую же мягкую, как та, что была раньше, но теперь она не родная. Теперь она одинокая.
И даже во сне я продолжаю искать тот ритм — биение сердца, которое когда‑то было моим миром. Но оно не отзывается.
Искренне благодарю за то, что прочитали эту главу до конца.
Ваши внимание и поддержка вдохновляют меня создавать новые произведения. Подписывайтесь, чтобы первыми получать свежие рассказы и быть частью нашего литературного путешествия!