— Ирина Михайловна, ну как же так? Вы опять положили свой кошелек в микроволновку! — голос моей невестки Алины сочился липкой патокой и отвратительно фальшивым сочувствием. Сладковатый, удушливо-приторный запах ее парфюма безжалостно въедался в обивку моего антикварного кресла, смешиваясь с ароматом травяного сбора. Чай она только что с подчеркнутой заботой пододвинула ко мне по полированной столешнице красного дерева.
Я сидела в своей гостиной, из окон которой открывался панорамный вид на набережную, и мне казалось, что моя черепная коробка до краев набита тяжелой, влажной стекловатой. В висках пульсировала глухая, ритмичная боль, во рту стоял стойкий металлический привкус, от которого тошнило. Я тупо смотрела на свой кожаный кошелек, который Алина действительно только что картинно извлекла из микроволновой печи, и не могла уловить суть. Я ведь помнила, как четко, на автомате, убрала его в сумку, вернувшись из аптеки. Или не убрала?
— Мам, ну это уже переходит все границы, — из просторного коридора вальяжной походкой вышел мой сын, Игорь.
Он брезгливо поморщился, оглядывая меня с ног до головы, словно я была не его матерью, а досадным пятном плесени на дорогих обоях. Игорь по-хозяйски оперся на спинку моего кресла, и я физически ощутила исходящее от него абсолютное, железобетонное превосходство молодого и сильного хищника над слабой добычей.
— Вчера ты забыла выключить конфорку. Сегодня сунула деньги в печь. Завтра ты устроишь пожар, — он раздраженно цокнул языком. — Врач предупреждал, что деменция развивается скачкообразно. Тебе нужен профессиональный уход. И жесткий контроль финансов, пока ты не перевела свои сбережения первому встречному телефонному мошеннику.
Мне шестьдесят два года. Тридцать пять из них я отработала главным бухгалтером на крупном металлургическом предприятии. Мой мозг всегда был моим единственным и самым надежным оружием. Я жонглировала в уме девятизначными цифрами, проходила жесточайшие налоговые проверки и вытаскивала компанию из кризисов. И вдруг, всего за полтора месяца, я превратилась в пускающую слюни, беспомощную старуху, которая путает дни недели и плачет от бессилия, забыв, зачем пришла на кухню.
Мой персональный ад начался в тот день, когда Игорь и Алина переехали ко мне «всего на пару месяцев», пока в их новостройке идет ремонт. Моя четырехкомнатная «сталинка» в историческом центре, с трехметровыми потолками и дубовым паркетом, позволяла нам жить, не пересекаясь. И я, как классическая слепая мать, годами баловавшая своего единственного мальчика, отдала им ключи, впустив в дом. Это была моя фатальная, непростительная ошибка.
Каждый вечер Алина, играя роль идеальной невестки, заваривала мне «специальный успокаивающий сбор для хорошего сна», который ей якобы привозили из алтайского монастыря. И я спала. Проваливалась в тяжелую, липкую темноту без сновидений. А по утрам не могла вспомнить, куда положила документы, ключи или телефон. Вещи словно начали жить собственной жизнью. Алина с Игорем постоянно находили их в самых нелепых местах: паспорт в холодильнике, ключи в стиральной машине. При этом они обменивались многозначительными, скорбными взглядами, демонстративно вздыхая.
Алина уже даже не стеснялась вести себя как полноправная хозяйка. Вчера она, проходя мимо меня, брезгливо провела пальцем по старинному комоду и бросила мужу: «Этот пыльный гроб мы выкинем первым делом. Тут нужен нормальный, светлый минимализм. И бабкиными лекарствами в квартире вонять не будет». Я тогда промолчала, списав ее наглость на свою старческую усталость.
Озарение пришло случайно, обрушившись на меня как ушат ледяной воды.
Три дня назад меня скрутил такой жестокий приступ мигрени, что желудок сжался спазмом. Меня вырвало этим самым «алтайским чаем» буквально через десять минут после того, как я его выпила. Сын с невесткой в тот вечер уехали в ресторан, праздновать годовщину. Я закрылась в спальне и провалилась в короткий, но естественный сон.
На следующее утро я проснулась и впервые за полтора месяца открыла глаза с кристально чистой, ясной головой. Никакой ваты. Никакого тумана. Зрение сфокусировалось моментально. Мозг, внезапно избавленный от химических оков, заработал с привычной, пугающей бухгалтерской четкостью.
Я лежала под одеялом и слушала, как на кухне звенят посудой мои родственники. Холодный пот ужаса катился по позвоночнику. Я четко, в мельчайших деталях вспомнила вчерашний вечер. Я своими глазами видела, как кошелек лежал на тумбочке в коридоре. Я физически не могла положить его в микроволновку. Это сделали они.
Дождавшись, когда парочка хлопнет входной дверью, отправившись на работу, я встала с кровати. Руки тряслись, но не от слабости, а от ледяной, уничтожающей ярости. Я перевернула их комнату вверх дном. Я методично обыскивала каждый сантиметр, пока не нашла на самом дне шкафа, под стопкой свитеров Алины, плотную косметичку с кодовым замочком. Вскрыть дешевый китайский пластик пилкой для ногтей оказалось делом одной минуты. Внутри лежал неприметный стеклянный флакон без этикетки с прозрачной жидкостью и медицинский шприц-дозатор.
В тот же день я вызвала такси и поехала в независимую токсикологическую лабораторию на другом конце города. Я оплатила срочный расширенный анализ крови и отдала флакон на экспертизу.
— Вы наблюдаетесь у психиатра в связи с острым психозом? — округлив глаза, спросил меня врач-токсиколог на следующие сутки, глядя в распечатку результатов. — Ирина Михайловна, в вашей крови обнаружена убойная смесь галоперидола и мощного транквилизатора бензодиазепинового ряда. Эти препараты строго рецептурные. В вашем возрасте и в таких конских дозировках они искусственно вызывают симптомы тяжелейшей деменции, провалы в памяти, потерю ориентации. А в сочетании с вашими таблетками от давления — это гарантированный, стопроцентный инсульт в течение месяца. Кто вас этим пичкает?
— Самые близкие люди, доктор, — прошептала я.
В этот момент внутри меня умерла мать. Та самая женщина, которая отказывала себе во всем, чтобы оплатить Игорю престижный вуз, которая купила ему первую машину и подарила миллион на свадьбу. Моя слепая любовь породила чудовище, которое теперь методично, по капле сводило меня в могилу ради ста двадцати квадратных метров в центре столицы.
Выйдя из клиники, я набрала номер Владимира Сергеевича — моего давнего друга юности и по совместительству полковника юстиции, следователя по особо важным делам. Вечером, пока Игоря и Алины не было дома, технический специалист из ведомства Володи за полчаса установил в моей гостиной и на кухне крошечные, невидимые глазу камеры с микрофонами.
— Доказать покушение на мошенничество сложно, Ира, — жестко сказал тогда Володя, прячая кабели. — Но систематическое отравление психотропными веществами — это чистая сто одиннадцатая статья Уголовного кодекса. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц. Сядут оба, гарантирую.
Следующие двое суток я продолжала играть роль пускающей слюни идиотки. Я смотрела трансляцию с камер на своем планшете, запершись в ванной, и слушала, как они обсуждают мое будущее.
— Паркет сдираем сразу, как бабку увезут, — деловито вещала Алина, капая прозрачную жидкость в мою кружку. — Пансионат я нашла. Дешевый, где-то в области. Долго она там на таких дозах не протянет, месяца два максимум. Квартиру продадим, возьмем таунхаус на Новой Риге и машину обновим.
— Умница моя, — голос Игоря звучал расслабленно и довольно. — Завтра приедет мой нотариус. Подпишет генеральную доверенность, переоформим счета и недвижимость. Она сейчас в таком неадеквате, что подмахнет не глядя. Главное, улыбайся ей.
Чай в те вечера я выливала в раковину.
И вот наступил день «Х».
В дверь позвонили. Игорь суетливо метнулся в прихожую и ввел в гостиную щуплого, лысеющего мужчину с бегающими глазками и пухлым кожаным портфелем. Это был явно прикормленный, «черный» нотариус, готовый за процент заверить подпись хоть у покойника.
— Ирина Михайловна, здравствуйте. Я Евгений Петрович, — мужчина нервно сглотнул, старательно отводя взгляд от моего лица. — Ваш сын объяснил ситуацию. Вы хотите оформить генеральную доверенность на распоряжение всем вашим имуществом и счетами в связи с прогрессирующей болезнью. Это мудрое решение.
Алина замерла у дверного косяка, победно скрестив руки на груди. На ее лице блуждала презрительная ухмылка. Она уже мысленно сдирала мои обои.
Игорь подошел вплотную ко мне, выложил на антикварный столик стопку бумаг и вложил мне в пальцы тяжелую перьевую ручку.
— Мама, ты сходишь с ума, подписывай! — ласково, но с неприкрытой стальной угрозой в голосе пропел сын. — Тебе же трудно ходить в банк, ты ничего не помнишь. Я всё возьму на себя. Мы позаботимся о тебе. Ставь подпись вот здесь, внизу страницы.
Я медленно перевела взгляд с бумаг на потеющие руки нотариуса. Посмотрела на ухмыляющуюся Алину. Затем подняла абсолютно ясный, холодный взгляд на сына и положила ручку на стол.
— Алина, деточка, — мой голос прозвучал так звонко и резко, что невестка вздрогнула. В нем не было ни капли старческой немощи. — Налей-ка Женечке чаю. Из того самого заварочного чайника, куда ты ровно двадцать минут назад щедро накапала галоперидол. Гостю нужно расслабиться.
Повисла мертвая, звенящая тишина. Улыбка медленно, словно сползающая кусками штукатурка, сошла с лица Алины. Лицо Игоря пошло багровыми пятнами.
— Мам... ты чего несешь? Какие капли? Это у тебя опять обострение, бред начался... — заикаясь, выдавил сын, пятясь от меня на шаг.
Я молча выдвинула ящик столика, достала оттуда плотную синюю папку и с размаху бросила ее поверх доверенности.
— Здесь официальное заключение независимой токсикологической экспертизы. В моей крови лошадиная доза тяжелых нейролептиков, — я чеканила каждое слово, наслаждаясь тем, как животный, первобытный страх искажает черты их лиц. — А на флешке — записи с камер наблюдения за последние трое суток. С идеальным звуком. Где вы в деталях обсуждаете, как травите меня, в какой дешевый хоспис сдадите подыхать и какой таунхаус купите на мои деньги.
Нотариус Женя побледнел как полотно. Он судорожно схватил свой портфель и, не издав ни звука, бросился к выходу, запинаясь о ножки стульев.
— Стоять, гражданин, — раздался густой, властный бас из коридора.
Дверь моей спальни открылась, и в гостиную шагнул Владимир Сергеевич. На нем была полная форма полковника юстиции. Следом за ним, бесшумно и профессионально, в квартиру вошли двое крепких мужчин в штатском — оперативники.
— Генеральная доверенность, значит? Забота о больной матери? — полковник подошел к столу, брезгливо двумя пальцами взял листы и посмотрел на Игоря. Мой сын от невыносимого ужаса просто осел прямо на дубовый паркет. — А по нашим данным, граждане, тут пахнет статьей сто одиннадцатой. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. До десяти лет колонии. Плюс сто пятьдесят девятая — покушение на мошенничество.
Алина вдруг пронзительно, по-заячьи взвизгнула.
— Это не я! Это всё он придумал! — она в истерике ткнула трясущимся пальцем в мужа. — Он сказал, что бабка зажилась, что у нее миллионы на счетах! Я только капала, я не знала, что это такой сильный яд! Отпустите меня!
Она рванулась к двери, но оперативник жестко перехватил ее за предплечье. В тишине комнаты раздался сухой, безжалостный металлический щелчок наручников.
Игорь сидел на полу, жалко раскачиваясь из стороны в сторону, и не сводил с меня безумного, умоляющего взгляда.
— Мамочка... мамуль, ну ты же не посадишь единственного сына? Мама, скажи им, мы всё вернем, мы уедем! Я же твой Игорек, мама!
Я медленно встала с кресла. Расправила складки на юбке. Подошла к нему вплотную и посмотрела сверху вниз, не испытывая ничего, кроме брезгливости.
— Мой сын умер, — ровным, ледяным тоном произнесла я. — А ты — просто алчный преступник, который пытался уничтожить мой разум и убить меня ради куска бетона и банковского счета. Уведите эту дрянь из моего дома, Володя. Меня от их запаха сейчас стошнит по-настоящему.
Когда за ними захлопнулась стальная дверь, я прошла на кухню, открыла окно настежь, впуская свежий ветер с набережной, и глубоко вздохнула. У меня больше нет семьи. Но у меня осталась моя жизнь, мой блестящий рассудок и моя квартира. И я никому не позволю их отнять.