Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, как боксёры на ринге после изнурительного раунда. Тишина в квартире стояла звенящая, напряжённая. Я смотрел на неё - на её заплаканные глаза, на дрожащие губы, на сжатые кулаки, - и чувствовал, как моя злость борется с любовью. Любовь говорила: обними её, успокой, поговори спокойно. Злость кричала: она перешла все границы! Она выбросила твои вещи! Она не уважает тебя!
- Дэн... - голос её смягчился, стал почти умоляющим. - Послушай меня, пожалуйста. Послушай, не перебивая. Я расскажу тебе, что я чувствую.
Я скрестил руки на груди, но кивнул.
- Я переехала к тебе, потому что люблю тебя, - начала она. - Люблю так, как никого и никогда не любила. Ты - мужчина моей мечты. Ты умный, сильный, заботливый, нежный. Ты лучший. И я хочу прожить с тобой всю жизнь. Но...
Она запнулась, подбирая слова.
- Но когда я увидела эти постеры... когда я каждый день натыкалась взглядом на чужие обнажённые тела... мне было больно. Понимаешь? Больно! Я не могла спокойно сидеть на диване, потому что со стены на меня смотрели эти... эти девицы. Я не могла пить чай, потому что твоя кружка меня просто бесила. Я не могла чувствовать себя дома, потому что повсюду были следы твоей прошлой жизни. Жизни, в которой меня не было.
Она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза. И в её взгляде было столько боли, столько искренности, что моя злость начала отступать, сменяясь каким-то странным, непонятным чувством.
- Я не ревную тебя к прошлому, - продолжила она. - Но я не хочу жить с ним под одной крышей. Я хочу, чтобы наше пространство было нашим. Чтобы здесь не было места другим женщинам. Даже нарисованным. Даже на фотографиях. Даже в виде шутки.
- Это просто картинки, - сказал я, но мой голос уже не звучал так уверенно. - Они для меня ничего не значат.
- Если они для тебя ничего не значат, почему ты так из-за них расстроился?
Я задумался. Действительно - почему? Почему меня так задело исчезновение этих постеров? Я попытался честно ответить себе на этот вопрос. И понял: дело не в постерах. Дело в ощущении контроля. В том, что мои вещи выбросили без моего ведома. Что в мой дом вторглись и перекроили его под себя. Что со мной не посчитались. Что меня поставили перед фактом.
- Дело не в картинках, - признал я. - Дело в том, что ты всё сделала за моей спиной. Ты не спросила. Ты не дала мне выбора. Ты просто взяла и выбросила мои вещи. Как будто моё мнение не имеет значения.
Алиса опустила голову.
- Я понимаю, - тихо сказала она. - Я поступила неправильно. Я не должна была этого делать, не поговорив с тобой. Мне очень жаль, Дэн. Правда, жаль. Но...
Она подняла на меня глаза, полные слёз.
- Но я не жалею о результате. Я рада, что этих постеров больше нет. Я рада, что нет этой ужасной кружки. Я рада, что в нашей квартире теперь чисто и уютно. Я рада, что здесь теперь только мы. Только ты и я.
- А мои чувства? - спросил я. - Тебя не волнует, что я сейчас чувствую?
- Волнует. Очень волнует. Поэтому я и плачу, - она всхлипнула. - Я не хотела тебя обидеть. Я хотела как лучше. Для нас. Для нашего будущего. Я думала... я думала, ты поймёшь. Я думала, ты тоже хочешь, чтобы у нас всё было по-настоящему. Как у взрослых людей. Как у семьи.
Семья. Это слово ударило меня наотмашь.
Семья.
Я ведь и правда этого хотел. Я хотел семью. С ней. С Алисой. Хотел детей, хотел уютный дом, хотел совместное будущее. Так почему же я сейчас веду себя как последний эгоист?
- Алиса, - я шагнул к ней, - я понимаю твои чувства. Правда, понимаю. Но пойми и ты меня. Я жил один много лет. Эта квартира была моей крепостью. Моим убежищем. Здесь всё было устроено так, как нравилось мне. И вдруг приходит человек и меняет всё за один день. Это... это страшно.
- Я не хотела тебя пугать, - прошептала она. - Я хотела сделать нас ближе. Я хотела, чтобы это место стало нашим общим. Нашим настоящим домом. Где нам обоим будет хорошо.
- Я знаю, - я взял её за руки. - И я ценю это. Правда, ценю. Но в следующий раз, пожалуйста, говори со мной. Обсуждай. Мы можем найти решение вместе. То, которое устроит нас обоих. Хорошо?
- Хорошо, - она улыбнулась сквозь слёзы. - Обещаю. Я буду говорить. Я буду спрашивать. Просто... просто помни, что я тебя люблю. И всё, что я делаю - я делаю от любви.
- Я знаю, - я притянул её к себе, обнял. Она уткнулась лицом в мою грудь и тихо заплакала. А я стоял, гладил её по волосам и чувствовал, как отпускает напряжение. Как злость уходит, сменяясь усталостью. Как где-то глубоко внутри зарождается понимание: она права. По большому счёту, она права.
Ну зачем мне, взрослому тридцатилетнему мужику, постеры с полуголыми тётками на стене? Зачем мне дурацкая кружка, которую я и другу-то не могу показать без смущения? Зачем мне коллекция пивных бутылок на балконе, если я даже пиво-то пью раз в полгода? Это всё - пережитки прошлого. Холостяцкого прошлого, которое закончилось. И чем быстрее я это приму, тем лучше будет для нас обоих.
Но была одна вещь, которая не давала мне покоя.
- Алиса, - я слегка отстранился, заглянул ей в лицо. - Плакат в прихожей. Тот, что от отца. Он... он правда на помойке?
Она побледнела.
- Я... я не знала, что это память об отце. Ты говорил, но я забыла. Я идиотка, Дэн. Прости меня. Я не помнила. Я думала, это просто старый плакат.
- Где он? - повторил я.
- В мусорном контейнере. Но он был в рамке! Я его не порвала, не сломала! Я просто вынесла его вместе с остальным...
Я отпустил её и, не говоря ни слова, вышел в прихожую. Натянул кроссовки.
- Ты куда?
- На помойку. За плакатом отца.
- Я с тобой! - она бросилась за мной. - Подожди, я тоже!
Мы спустились в лифте молча. Алиса кусала губы и смотрела в пол. Я смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Всего час назад я был счастлив. А теперь я иду на помойку рыться в мусорном баке в поисках единственной вещи, которая связывает меня с отцом.
Мусорный контейнер стоял во дворе, возле соседнего подъезда. Он был переполнен, и мне пришлось изрядно покопаться, прежде чем я нашёл то, что искал. Старая деревянная рамка, обклеенная ракушками - отец сам её делал, когда был молодым. И в ней - пожелтевший от времени плакат с изображением улыбающейся женщины на мотоцикле. Отец говорил, что это Одри Хепбёрн, но я не был уверен. Какая разница? Главное, что это было от него.
Я достал рамку из мусора, отряхнул от грязи. Стекло треснуло в углу, но сама фотография не пострадала. Я прижал её к груди и почувствовал, как к горлу подступает ком. Чёрт. Чёрт побери.
- Дэн... - Алиса стояла рядом, и по её щекам снова текли слёзы. - Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не знала. Если бы я знала...
- Ты не знала, - сказал я. - Но теперь знаешь. И надеюсь, этот случай научит тебя тому, что не все вещи в доме - просто вещи. Некоторые из них - это память.
- Я понимаю. Я правда понимаю. Мы повесим его обратно. Я сама повешу. Я куплю новую рамку, лучше этой. И повешу на самое видное место. Обещаю.
Я посмотрел на неё. Она стояла передо мной, заплаканная, замёрзшая, в одном свитере - даже не накинула куртку, когда бежала за мной. И в этот момент я понял, что не могу на неё злиться. Не могу и всё. Потому что люблю. Люблю до чёртиков, до безумия, до готовности простить всё, что угодно.
- Пойдём домой, - сказал я, беря её за руку. - Замёрзла совсем.
Мы поднялись обратно в квартиру. Я поставил рамку в спальню, к другим фотографиям. Алиса на кухне заварила чай. В новых кружках, которые она купила сегодня. Это были парные кружки - белые, с надписью "Он" и "Она", с милыми рисунками. Я взял ту, что "Он", и почему-то улыбнулся.
- Нравятся? - тихо спросила она.
- Ничего так, - признал я. - Миленько.
- Я хотела, чтобы у нас было что-то общее. Что-то, что будет только нашим.
Я кивнул. Я понимал. Я действительно начинал понимать.
Мы сидели на кухне и пили чай. Молча. Каждый думал о своём. Алиса смотрела в окно, за которым уже сгустились сумерки, и изредка всхлипывала, всё ещё не до конца успокоившись. Я смотрел на неё.
Свет на кухне был приглушённый, мягкий, и в этом свете она казалась особенно красивой. Даже заплаканная, даже с покрасневшим носом и припухшими веками. Она была красива, потому что была моей. И это осознание вдруг затопило меня целиком, без остатка.
- Алиса, - позвал я.
Она повернула голову, и в её глазах я увидел страх. Страх, что я всё ещё злюсь. Что я не простил. Что между нами теперь навсегда останется эта трещина.
- Иди сюда, - я протянул ей руку.
Она встала, подошла, и я усадил её к себе на колени. Она была лёгкая, почти невесомая. Её волосы пахли духами, которые она купила на прошлых выходных. И этот запах кружил мне голову.
- Я люблю тебя, - сказал я. - Очень люблю. И всё, что сегодня произошло, не меняет этого. Ни капли.
- Я думала, ты меня прогонишь, - прошептала она, уткнувшись лицом в мою шею. - Я очень испугалась. Когда ты кричал... у меня внутри всё оборвалось. Я думала, это конец.
- Я не мог тебя прогнать. Даже если бы хотел. А я не хотел.
- Правда?
- Правда.
Она подняла голову и посмотрела на меня. Долго, пристально, будто пыталась заглянуть в самую душу.
- Знаешь, что я подумала, когда ты кричал? - спросила она.
- Что?
- Я подумала: "Если бы на моём месте была другая, он бы выставил её вон". Я была уверена в этом. Ты бы вышвырнул любую другую, которая посмела бы тронуть твои вещи.
Я молчал. Потому что она была права. Абсолютно права.
- Но ты не вышвырнул меня, - продолжила она. - Ты остался. Ты кричал, злился, но остался. И это дало мне надежду.
- Я бы никогда не вышвырнул тебя, - сказал я. - Ты - не "любая другая". Ты - моя.
Она улыбнулась.
И в этот момент все оставшиеся обиды, всё недопонимание, вся злость - всё растаяло, как не было.
- Я хочу, чтобы ты понимала, - сказал я, беря её лицо в ладони. - Я не извиняюсь за то, что разозлился. Я имел право злиться. Ты правда перешла границы.
- Я знаю.
- Но я понимаю, почему ты это сделала. Я понимаю твои чувства. И я... я принимаю их. Более того... - я замялся. - Ты была права. Насчёт постеров. И насчёт кружки. Это и правда пережитки холостяцкой жизни. Я просто... я просто привык к ним. Они были частью моего мира. Но теперь мой мир изменился. Теперь в нём есть ты.
- Дэн... - её глаза снова наполнились слезами, но на этот раз это были слёзы счастья.
- Я не говорю, что ты должна вот так, без спросу, выбрасывать мои вещи, - уточнил я. - Этого больше не повторится, договорились? Мы будем всё обсуждать. Как взрослые люди.
- Договорились. Я обещаю. Никаких больше сюрпризов.
- Ну, разве что приятные, - я усмехнулся.
- Разве что приятные, - она тоже улыбнулась.
Мы замолчали, глядя друг на друга. И тишина эта была уже не напряжённой, а наполненной чем-то тёплым, мягким, интимным. Я чувствовал, как бьётся её сердце - быстро, взволнованно. Я чувствовал тепло её тела. Я чувствовал её дыхание на своей щеке.
- Знаешь, что я ещё понял, пока сидел на кухне? - спросил я.
- Что?
- Что все эти вещи - постеры, кружка, бутылки - они не стоят того, чтобы из-за них ссориться. Они не стоят того, чтобы из-за них терять тебя. Ничто не стоит того, чтобы терять тебя.
- Ты правда так думаешь?
- Правда. Ты - самое ценное, что у меня есть. Самое дорогое. И я не позволю каким-то вещам встать между нами.
Она обняла меня за шею и прижалась губами к моим губам. Поцелуй был долгим, глубоким, полным всех тех эмоций, которые мы пережили за этот вечер. В нём была и боль, и обида, и прощение, и любовь. Много любви.
- Я хочу быть с тобой, - прошептала она, оторвавшись от моих губ. - Всегда. Понимаешь? Всегда.
- Понимаю, - я поцеловал её в лоб. - Я тоже этого хочу.
- Тогда пообещай мне кое-что.
- Что?
- Пообещай, что мы больше не будем так ссориться. Что мы будем разговаривать. Что мы будем слышать друг друга.
- Обещаю, - сказал я. - И ты пообещай.
- Обещаю.
Я встал, не выпуская её из рук, и понёс в спальню. Она была лёгкая, почти невесомая. По пути мы задели косяк, и она рассмеялась - звонким, серебристым смехом, от которого у меня внутри всё перевернулось. Боже, как я люблю её смех! Как я люблю её!
В спальне было темно, только уличный фонарь бросал через окно бледный свет на кровать. Я осторожно опустил Алису на одеяло и замер, глядя на неё сверху. Она лежала, раскинув волосы по подушке, и смотрела на меня. В полумраке её глаза казались бездонными, манящими, полными обещаний.
- Ты такой красивый, - прошептала она.
- Это ты красивая, - ответил я. - Ты самая красивая женщина на свете.
- Даже когда плачу и у меня красный нос?
- Особенно когда плачешь и у тебя красный нос, - я улыбнулся.
Она снова засмеялась, но смех быстро перешёл в прерывистый вздох, потому что я наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, смакуя каждое прикосновение губ. Она отвечала с той же нежностью, но постепенно её поцелуи становились всё более требовательными, всё более страстными. Её руки скользнули по моей спине, забираясь под рубашку, и от этих прикосновений по моему телу побежали мурашки.
Мы не торопились. В этот вечер спешка была не нужна. Мы оба знали, что впереди у нас целая ночь. И целая жизнь.
Когда всё закончилось, мы лежали, обессиленные, счастливые, и смотрели друг на друга.
- Это было... - она попыталась подобрать слово.
- Невероятно, - закончил я за неё.
- Да. Именно. Невероятно.
Я прижал её к себе, и она уткнулась носом в мою грудь. Её дыхание постепенно выравнивалось, становилось ровным и спокойным. Я гладил её по волосам и чувствовал, как внутри разливается удивительное спокойствие. Как будто всё встало на свои места. Как будто паззл наконец-то сложился.
- Дэн, - тихо позвала она.
- Мм?
- Ты всё ещё злишься?
Я задумался. Прислушался к себе. Злость? Нет. Её не было. Была лёгкая, едва уловимая тень обиды, но даже и она таяла с каждой секундой.
- Нет, - честно ответил я. - Не злюсь.
- Совсем-совсем?
- Совсем-совсем. Знаешь... я много думал, пока мы там, на кухне, сидели. И ещё вот сейчас... И я понял. Ты была права. Во всём права.
- Правда? - она приподнялась на локте, заглядывая мне в лицо.
- Правда. Эти постеры... они и впрямь были дурацкие. Я повесил их сто лет назад, когда был сопливым мальчишкой, и просто перестал замечать. Они стали частью интерьера. Но если задуматься... зачем взрослому мужчине постеры с голыми тётками на стене?
- Вот и я о том же, - она улыбнулась.
- И кружка эта... - я усмехнулся. - Серёга подарил мне её на двадцатидвухлетие. Мы тогда оба были идиотами. Нам казалось, что это забавно - пить чай из кружки, на которой исчезает купальник. Сейчас мне тридцать, и я понимаю, что это просто фигня.
- Я рада, что ты это понимаешь.
- И бутылки... коллекция пивных бутылок. Господи, Алиса, я даже пиво не пью почти. Зачем я их хранил? Хотел стену декоративную сделать. Три года хотел. И ни разу не сделал. А они пылились и занимали место.
- Вот видишь, - она снова улеглась мне на грудь. - Иногда женщина приходит в дом не для того, чтобы всё разрушить. А для того, чтобы помочь мужчине избавиться от хлама. И в прямом, и в переносном смысле.
- Ты мудрая, - я поцеловал её в макушку. - Очень мудрая.
- Просто я тебя люблю. И хочу, чтобы у нас всё было хорошо.
- У нас всё будет хорошо, - уверенно сказал я. - Лучше всех. Потому что мы умеем разговаривать. Умеем слушать. Умеем прощать.
- И умеем мириться, - она хитро улыбнулась.
- И умеем мириться, - подтвердил я.
Мы замолчали. Тишина была уютной, тёплой, обволакивающей. За окном шумели машины, где-то вдалеке лаяла собака, но всё это было неважно. Важно было только то, что мы вместе. Что мы справились. Что мы прошли через первую ссору и не сломались.
- Алиса.
- М?
- Я хочу, чтобы завтра мы вместе выбрали, что повесить на стену в гостиной. Что-то, что понравится нам обоим. Хорошо?
- Правда? - она снова приподнялась, и в её глазах зажглись искорки радости.
- Правда. Это наш общий дом. И решать, как он будет выглядеть, мы должны вместе.
- Я так этого хотела! - она чмокнула меня в губы. - Я знаю отличный магазин, там продаются репродукции картин. И есть один художник... он рисует море. Такие красивые закаты, волны, чайки... Тебе понравится!
- Уверен, что понравится. Если это выбираешь ты.
- Нет, - она покачала головой. - Если это выбираем мы.
- Хорошо. Если это выбираем мы.
Я снова притянул её к себе и закрыл глаза. Усталость накатила внезапно, как волна. Тяжёлый день, эмоциональная встряска, примирение... всё это вымотало меня до предела. Но это была приятная усталость. Усталость человека, который знает, что всё сделал правильно.
- Спи, - прошептала Алиса, проводя ладонью по моим волосам. - Завтра новый день. И у нас всё будет хорошо.
- Уже хорошо, - пробормотал я, проваливаясь в сон. - Уже всё хорошо...
Я засыпал и чувствовал, как её пальцы нежно перебирают мои волосы. И это было самое уютное, самое правильное ощущение в мире. Ощущение дома. Ощущение семьи. Ощущение любви.
Утром я проснулся первым. Солнце только-только начало пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в нежно-золотистые тона. Алиса спала рядом, и во сне выглядела такой безмятежной, такой умиротворённой, что я невольно залюбовался.
Я осторожно, чтобы не разбудить её, встал с кровати и прошёл на кухню. Поставил чайник. Достал из шкафа две наши новые кружки - "Он" и "Она". Они стояли рядышком, и в этом было что-то удивительно правильное. Символ нашего единства. Символ нашей новой жизни.
Чайник закипел. Я заварил чай, взял свою кружку и вышел в гостиную. Остановился посреди комнаты и огляделся.
В утреннем свете квартира выглядела иначе, чем вчера вечером. Свежо, чисто, уютно. Светлые занавески, фиалки на подоконнике, новые подушки на диване. И пустая стена над диваном, которая ждала своего нового украшения. Нашего общего украшения.
Я подошёл к стене, провёл по ней ладонью. Ещё вчера здесь были постеры, которые я считал частью себя. А сегодня здесь ничего нет. Но вместо пустоты я чувствовал свободу. Свободу от прошлого. Свободу для будущего. Для нашего будущего.
- Не передумал? - раздался голос за спиной.
Я обернулся. В дверях спальни стояла Алиса - заспанная, взлохмаченная, в моей футболке, которая была ей велика на два размера. Самая красивая женщина на свете.
- Не передумал, - я улыбнулся и протянул ей кружку. - Доброе утро.
- Доброе утро, - она взяла кружку, сделала глоток и блаженно прикрыла глаза. - Ммм... Ты уже и чай заварил.
- Стараюсь быть хорошим мужем.
- Мужем? - она открыла глаза и посмотрела на меня с лукавой искоркой.
- Ну... - я слегка смутился. - Когда-нибудь в будущем. Если ты не против, конечно.
- Я не против, - она подошла ко мне и прижалась всем телом. - Я очень даже "за".
Мы стояли посреди гостиной, обнявшись, и смотрели на пустую стену. И в этой пустоте было столько возможностей, столько надежд, столько планов. Мы могли заполнить её чем угодно. Нашими общими фотографиями, картинами, постерами из путешествий. Это была наша стена. Наш дом. Наша жизнь.
- О чём думаешь? - спросила Алиса.
- О том, что я счастлив, - ответил я. - Очень счастлив.
- Я тоже. Очень-очень.
- И ещё о том, что нужно позвонить Серёге. Рассказать ему, что его кружка пала смертью храбрых.
Алиса прыснула.
- Думаешь, он расстроится?
- Не-а. Он поймёт. Он сам давно женат. У него таких кружек знаешь сколько было? Жена все повыбрасывала.
- Вот видишь. Все жёны так делают.
- Значит, это судьба, - философски заметил я.
- Значит, судьба, - согласилась она.
Мы допили чай, и Алиса принялась готовить завтрак. Я вызвался помочь, но она выгнала меня из кухни, сказав, что я только мешаюсь. Я сел на диван, включил телевизор, но не смотрел на экран. Я смотрел на неё. На то, как она ловко орудует ножом, нарезая помидоры. На то, как она напевает себе под нос какую-то мелодию. На то, как солнечные лучи играют в её волосах.
Алиса словно почувствовала мой взгляд. Обернулась, улыбнулась мне и послала воздушный поцелуй. Я поймал его и прижал к сердцу.
Дурак. Какой же я был дурак. Хорошо, что я вовремя это понял. Хорошо, что не натворил глупостей.
Завтрак был божественным. Яичница с помидорами и сыром, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок. Я ел и думал о том, что никогда в жизни не завтракал так вкусно. Может быть, дело было в еде. А может быть - в компании.
После завтрака Алиса убежала в душ, а я остался на кухне убирать посуду. И тут зазвонил телефон. Серёга.
- Здорово, Дэн! Как жизнь молодая?
- Привет, Серёг. Жизнь отлично. Слушай, я чего звоню-то...
- Да я сам тебе звоню! Мы тут с Маринкой думаем в субботу шашлыки устроить. Вы как, с Алисой? Придёте?
- Придём, конечно. С удовольствием.
- Вот и отлично! А ты чего хотел-то?
Я замялся, не зная, как начать.
- Понимаешь, Серёг... Тут такое дело. Помнишь кружку, которую ты мне на день рождения подарил?
- Которая с раздевающейся тёлкой? - Серёга загоготал. - Конечно, помню! А что, разбилась?
- Типа того, - я вздохнул. - Алиса выбросила.
В трубке повисла пауза. А потом Серёга расхохотался так громко, что я даже отодвинул телефон от уха.
- Выбросила? Серьёзно? Ой, не могу! - он буквально задыхался от смеха. - Ну, Дэн, я тебя поздравляю! У тебя в доме появилась хозяйка! – и, немного помолчав, добавил - Если честно, я думал, ты её давно уже выкинул. А ты, оказывается, хранил.
- Привык к ней, - признался я. - Каждое утро из неё чай пил.
- Ничего, привыкнешь к новой. Это нормально. Это жизнь. Это, брат, называется "семейный быт". А ты теперь семейный человек.
Мы ещё немного поболтали, обсудили планы на субботу, и Серёга отключился. Я положил телефон на стол и улыбнулся. Семейный человек. Звучало непривычно, но приятно. Очень приятно.
В ванной затих шум воды. Через минуту Алиса вышла - раскрасневшаяся после горячего душа, завёрнутая в моё любимое полотенце.
- Ты с кем разговаривал?
- С Серёгой. Про кружку ему рассказал.
- И что он?
- Сказал, что я теперь семейный человек. И что он нас поздравляет.
Алиса улыбнулась, подошла ко мне и обняла. От неё пахло гелем для душа, свежестью и ещё чем-то таким, чему я не знал названия, но что кружило мне голову.
- Семейный человек, - повторила она задумчиво. - Мне нравится, как это звучит.
- Мне тоже.
Я обнял её в ответ и подумал, что теперь, наверное, каждый мой день будет начинаться именно так. С её улыбки. С её объятий. С её запаха. И от этой мысли становилось тепло на душе.
Впереди была целая жизнь. Наша общая жизнь. И в ней, я знал это точно, будет много счастливых дней. Но этот день - день, когда мы чуть не разрушили всё из-за ерунды и когда смогли сохранить самое главное, - этот день я запомню навсегда.
Потому что именно сегодня я понял: любовь - это не только цветы, поцелуи и нежные признания. Любовь - это ещё и умение прощать. Умение уступать. Умение меняться ради того, кто тебе дорог.
И ещё я понял, что женщина, которая наводит в твоём доме свои порядки, - это не захватчица. Это хозяйка. Это та, кто делает дом - домом. А жизнь - жизнью.
Моей Алисе спасибо за это. Моей любимой.
Моей единственной.
КОНЕЦ
