Первая неделя после роддома прошла как в тумане. День и ночь перемешались. В маленькой квартире матери всё теперь подчинялось двум крошечным телам, двум разным голосам, двум наборам пелёнок, бутылочек, салфеток и бессонных минут.
Оксана почти не садилась нормально. То кормила, то укачивала, то меняла, то просто смотрела, дышат ли. Особенно смотрела на младшую, ту самую, которую Галина назвала "лёгкой". Девочка и правда была слабее. Ела хуже, уставала быстрее, засыпала прямо во время кормления. Оксана будила её осторожно, гладя по щеке, и каждый раз чувствовала, как в горле поднимается страх.
Мать помогала молча. Брала на руки одну, пока Оксана кормила вторую. Ставила чай. Гладила пелёнки. Ночью вставала так же часто, хотя ей этого никто не приказывал. Они почти не разговаривали о будущем. На это не было сил. Их жизнь сузилась до очень простого. Накормить. Успокоить. Укачать. Уложить спать. Дотянуть до утра.
Павел приезжал через день. Привозил деньги, смеси, детский крем, пачки подгузников. Иногда сидел рядом с кроватками и смотрел на дочерей долго, с каким-то странным выражением лица. Неравнодушным. И всё же тревожным. Оксана замечала: он чаще брал на руки младшую. Делал это осторожно, слишком сосредоточенно, будто уже заранее примерял на себя роль её главного спасателя.
Однажды он приехал с большим пакетом вещей и сказал:
– Я договорился насчёт хорошего педиатра в Москве. Частный центр. Без очередей.
Оксана даже не подняла глаз от пелёнки, которую складывала.
– Мы живём не в Москве.
– Но можем ездить.
– Мы?
Павел замолчал. Потом сел на табурет.
– Я просто хочу, чтобы у них было всё лучшее.
– Тогда перестань думать, какую из них проще увезти к этому лучшему.
Он резко выдохнул.
– Ты опять.
– Нет. Это ты всё ещё об этом думаешь.
Он не ответил. И именно молчание снова подтвердило: да, думает.
Через несколько дней младшая девочка стала хуже есть. Медсестра из поликлиники, пришедшая на патронаж, нахмурилась, посоветовала внимательнее следить за весом и не тянуть, если ребёнок будет вялым. Оксана всю ночь просидела, держа малышку на руках. Та сопела, открывала рот, но быстро уставала. В комнате пахло молоком, аптечной мазью и бессонницей. Мать дремала в кресле, не раздеваясь. Утром Оксана сама позвонила Павлу.
Он приехал быстро. На этот раз не один.
С Галиной.
Оксана увидела их в дверном глазке и сначала просто застыла. Потом открыла, потому что младшая в этот момент как раз спала, а сил на скандал в прихожей не было. Галина вошла тихо, даже не с обычным своим хозяйским видом. На лице было выражение человека, который пришёл в дом не спорить, а подтверждать свою правоту.
Павел сразу направился к кроватке.
– Как она?
– Так же, - сухо ответила Оксана.
Галина склонилась над младшей, посмотрела долго, потом сказала почти шёпотом:
– Я же говорила. Этой девочке нужен покой и постоянный уход.
– У неё есть мать, - отрезала Оксана.
– У неё есть мать, которая не спит неделями и уже едва стоит на ногах.
Оксане было больно это слышать, потому что было отчасти правдой. Оксана и правда шаталась от усталости. Волосы были собраны наспех, на футболке молочные пятна, руки дрожали от недосыпа. Но правда, произнесённая для того, чтобы отобрать, а не поддержать, звучит жестоко.
Павел обернулся.
– Оксана, давай спокойно. Ей нужен врач посильнее. В Москве я всё устрою. Обследование, режим, уход. Мама поможет. Я тоже.
– И что дальше? - Голос у неё сорвался. - Ты отвезёшь её туда на день? На два? Или сразу навсегда?
Он сжал челюсть.
– Не навсегда.
– Ты это уже говорил.
В разговор вмешалась мать Оксаны. Она вышла из комнаты тихо, но встала в прихожей так, что сразу стало ясно: если сейчас кто-то сделает лишний шаг, будет война.
– Ребёнка никто никуда не повезёт, - сказала она.
Галина повернулась к ней.
– Вы видите, что девочка слабая.
– Вижу. И ещё вижу, как вы этим пользуетесь.
Павел шагнул вперёд.
– Хватит. Мы не враги. Я предлагаю выход.
Оксана посмотрела на него долго. Потом медленно подошла к кроватке, взяла младшую на руки и прижала к груди. Девочка была лёгкой. Слишком. От этого по спине шёл холод.
– Выход для кого? - спросила она.
Никто не ответил сразу.
И тут младшая тихо заплакала. Не громко. Даже не плач, а тонкая жалоба. Оксана качнула её, но девочка продолжала морщиться, слабо дёргая подбородком. Павел смотрел на это почти болезненно.
– Ты сама видишь, - сказал он. - Ей тяжело.
– Мне тоже, - ответила Оксана. - Это не повод нас разлучать.
Галина села за стол, сложила руки и начала говорить тем самым ровным тоном, которого Оксана уже ненавидела всей душой:
– Слушай. Только без истерики. Одной девочке нужен особый уход. Вторую ты и так поднимешь, она крепче. Эта поедет с отцом. Это не отнять. Это сохранить.
Оксана даже не сразу поняла, что Галина уже не предлагает. Она формулирует решение как факт. Как будто всё согласовано и осталось только пережить неприятную часть разговора.
– Нет, - сказала Оксана.
Павел подошёл ближе.
– Послушай. Хотя бы на время. Пока окрепнет.
– Нет.
– Оксана...
– Нет.
Три раза. Спокойно. Почти без голоса. Но каждое "нет" было тяжелее предыдущего.
Мать встала рядом с дочерью.
– Вам пора уходить.
Тогда Павел вдруг сделал то, чего Оксана потом не могла простить ему годами. Он не закричал. Не ударил. Не вырвал ребёнка силой. Он заговорил очень тихо. Так тихо, что от этого стало ещё страшнее:
– Если мы сейчас не повезём её к нормальным врачам, потом может быть поздно. И ты будешь знать, что сама не дала ей шанс.
Вот это и сломало Оксану на секунду. Не логика. Не давление. Страх.
Самый сильный страх матери.
Она посмотрела на спящую старшую в кроватке, потом на младшую у себя на руках. На бледное лицо Павла. На Галину, которая уже достала из сумки маленький тёплый конверт. Всё было подготовлено. Они приехали не обсуждать. Они приехали за ребёнком.
– На сколько? - спросила Оксана одними губами.
Павел сразу ожил. Как человек, который увидел щель и уже протискивается в неё.
– Пока не стабилизируется. Неделя. Может, две. Мы будем на связи каждый день.
Мать Оксаны резко повернулась к дочери.
– Ты что делаешь?
Оксана её почти не слышала. В голове стучало только одно: если оставить всё как есть, а с девочкой что-то случится, она себе этого не простит. Если отдать, возможно, потом вернёт. Возможно. Страшное слово. Но в тот момент оно казалось ей менее страшным, чем риск.
Галина подошла осторожно.
– Я всё организую. Пелёнки, врач, смеси. Она будет под присмотром.
Оксана смотрела на младшую. Та уже уснула на руках, чуть приоткрыв рот, и от этого выглядела совсем беззащитной. Настолько, что внутри всё рвалось.
– Только на время, - сказала Оксана хрипло.
Мать схватила её за локоть.
– Оксана, нет.
Но Павел уже протягивал руки.
И тут случилось самое ужасное. Оксана сама передала ему ребёнка.
Очень осторожно. Поддерживая головку. Поправив край пелёнки у подбородка. Как мать, которая делает привычное действие. Хотя внутри в этот момент у неё будто выдрали что-то живое.
Павел взял девочку с такой нежностью, что со стороны это могло даже показаться правильным. Почти заботливым. Галина сразу укутала внучку в тёплый конверт, будто боялась, что Оксана передумает. Мать Оксаны отвернулась к окну и сжала губы так, что они побелели.
– Я поеду с вами, - сказала Оксана.
– Тебе нельзя, - быстро ответила Галина. - Ты после родов. И вторая дочка остаётся здесь.
– Тогда завтра.
– Созвонимся вечером, - сказал Павел. - Я всё расскажу.
Оксана шагнула к двери вслед за ними, но мать удержала её за плечи. Она понимала: если сейчас отпустить, дочь босиком выбежит на лестницу.
Павел уже стоял на площадке, прижимая к себе свёрток. Девочка даже не проснулась.
– Ты обещаешь? - спросила Оксана.
Он обернулся.
– Что?
– Что вернёшь её.
Он замер всего на секунду. Совсем коротко. Но этой секунды хватило, чтобы страх стал настоящим.
– Да, - сказал он.
Дверь закрылась.
В квартире стало тихо так, что Оксана сначала не поверила. Будто кто-то вырезал один голос из её жизни.
Старшая проснулась через несколько минут и заплакала. Оксана взяла её на руки автоматически, но тело сопротивлялось происходящему. Одна рука качала. Вторая искала пустоту. Глаза всё время тянулись к кроватке, где теперь лежало только смятое одеяльце.
Мать подошла к столу, села и закрыла лицо ладонями.
– Они не вернут просто так, - глухо сказала она.
Оксана опустилась на стул со спящей дочерью на руках.
– Вернут.
– Ты сама в это веришь?
Она хотела ответить сразу. Не смогла.
Телефон молчал до вечера. Потом до ночи. Потом до утра.
На следующий день Павел всё же написал. Коротко:
"Доехали. Были у врача. Нужен покой. Пока пусть побудет с нами".
Пусть побудет с нами.
Не "с нами в больнице". Не "под наблюдением". Не "до пятницы". Формулировка уже изменилась. Осторожно. Почти незаметно. Но Оксана увидела это сразу.
Она звонила. Он сбрасывал. Потом ответил и говорил быстро, как человек, который уже придумал оправдания:
– Ей тут спокойнее. Врач сказал не дёргать.
– Я её мать.
– Я тоже родитель.
– Когда ты вернёшь её?
– Давай не сегодня.
Не сегодня.
С этого и началась разлука длиной в двадцать лет.
Оксана ещё не знала цифры. Не знала, как долго проживёт с этой раной. Не знала, как назовёт оставшуюся рядом дочку, не вздрагивая от мысли, что второй даёт имя кто-то другой. Не знала, что через месяц Павел уедет в Москву. Что Галина скажет: "Так всем будет спокойнее". Что слабая девочка окрепнет, вырастет, покрасит волосы в чёрный цвет и будет смотреть на воду так, будто только в ней умеет дышать полной грудью.
Пока она знала только одно.
В детской кроватке лежала одна девочка.
И это было настолько больно, что от одной этого хотелось выть.
Следующая глава: