Но я уже знала, что он говорил обо мне. И что именно я «ещё не знаю» — вот этот вопрос не давал мне покоя всю дорогу домой.
Начало: https://dzen.ru/a/ag4bDKPzXDXN_lnL
2 часть
Он позвонил в восемь вечера. Я как раз сидела на кухне с чашкой чая и пыталась делать вид, что читаю что-то в телефоне. На самом деле — просто ждала.
— Добрый вечер, — сказал Дмитрий. — Простите за ту ситуацию.
— Ничего страшного, — ответила я. — Так что вы хотели сказать?
Пауза. Он явно собирался с мыслями.
— Анна Васильевна однажды сказала мне, что у неё есть нечто, что она хранила много лет. Не вещи. Документы. Она называла это «правдой, которую никто не хотел слышать».
Я медленно поставила чашку.
— Что за документы?
— Я не знаю. Она не рассказала. Но сказала, что когда придёт время — нужный человек сам найдёт. Я думаю... — он помолчал, — я думаю, вы и есть этот человек. Раз уж она оставила вам квартиру.
Весёлое дело, что и говорить.
— Вы видели тетради на столе в кабинете? — спросила я.
— Нет. Я в кабинет не заходил. Это была её комната, она не любила, когда туда входили.
— Понятно.
— Марина Сергеевна, я не хочу давить. Просто... если вы что-то найдёте — я был бы благодарен, если бы вы мне сообщили. Это касается всей семьи.
Он попрощался и повесил трубку.
Я сидела ещё минут пять. Потом встала, оделась и поехала в квартиру. В одиннадцать вечера, да. Ладно.
Ключи у меня уже были. Я открыла дверь, включила свет в кабинете и подошла к столу. Тетради лежали ровной стопкой, четыре штуки. На верхней — никаких надписей.
Я открыла первую.
Почерк был мелкий, аккуратный. Анна Васильевна писала по-старому — с твёрдыми знаками там, где их уже давно никто не ставит. Я пробежала глазами первые строки и сразу поняла: это не дневник. Это что-то другое.
Это были записи. Хронологические, точные. Даты, имена, суммы.
Я присела на стул и начала читать по-настоящему.
Анна Васильевна, оказывается, всю жизнь работала бухгалтером. Я этого не знала. Она вышла на пенсию в девяносто восьмом, после двадцати лет работы в одной строительной организации. И в этих тетрадях — аккуратным мелким почерком — она записывала то, что видела. Что замечала. Куда уходили деньги, которые не должны были уходить. Чьи подписи стояли там, где не должны были стоять.
Это было давно. Люди из этих записей давно на пенсии или умерли. Организации уже нет.
Но имена были. И одно из них я знала.
Моя рука замерла на странице.
Валерий Сергеевич Ларин. Мой отец.
Я перечитала ещё раз. Потом ещё.
Он работал там в девяностых. Я это знала — папа часто вспоминал то время, правда, без особых подробностей. Говорил: «сложное время, всякое бывало». Я никогда не спрашивала. Зачем? Прошлое.
А оказывается, Анна Васильевна всё записала. Не чтобы использовать — просто записала, потому что не могла не записать. Потому что видела несправедливость и молчала, и это молчание надо было куда-то девать.
К горлу опять подступил этот дурацкий комок.
Папа умер пять лет назад. Мама о нём говорит редко, но хорошо. «Он старался», — говорит мама. «Он делал, что мог».
И что мне теперь делать с этими тетрадями?
Я закрыла первую тетрадь и долго смотрела на стопку. Четыре тетради. Двадцать лет наблюдений.
Позвонить Дмитрию? Он ждёт. «Это касается всей семьи» — сказал он. Но семья там тоже упоминалась, я не сомневалась. Иначе зачем ему это всё?
Я убрала тетради в сумку и поехала домой.
Ночью не спала. Лежала и думала: зачем Анна Васильевна оставила это именно мне? Случайный вопрос «как вы?» восемь лет назад — и вот я сижу с этим всем. Весело, что и говорить.
Но потом я вспомнила, что сказала мама. «Она пришла, когда умер папа. Просто посидела. Ни слова».
Анна Васильевна умела быть рядом без слов. И умела выбирать — кому доверить то, что молчала годами.
Похоже, она решила, что я справлюсь.
Утром я позвонила маме.
— Мне нужно с тобой поговорить. Приеду?
— Что-то случилось?
— Ничего плохого, — сказала я. — Просто... нашла кое-что. О папе.
Долгая пауза.
— Приезжай, — сказала мама тихо. — Я сварю кофе.
Я приехала через час. Мама открыла дверь, посмотрела на меня внимательно — и ничего не спросила. Просто пропустила внутрь.
Мы сели за кухонный стол. Я достала тетради. Мама смотрела на них, не прикасаясь.
— Это Анниным почерком, — сказала она, не как вопрос.
— Да.
— Я узнала. Она всегда так писала — мелко, аккуратно.
Я кивнула.
— Мам, там есть папино имя. Он работал в той организации, она вела записи...
— Я знаю, — перебила мама.
Я замолчала.
Мама сжала руки вокруг кружки.
— Я знала, что он там работал. И я примерно понимала, что там происходило. Он мне не говорил, но... — она покачала головой. — Понимаешь, он потом ушёл оттуда. Сам. В девяносто седьмом. Мы тогда жили очень скромно, он мог остаться, мог получать больше. Но он ушёл. И не объяснял почему.
Вот тут у меня что-то внутри сдвинулось.
Папа ушёл сам. Значит, он понял. Значит, выбор был сделан.
— Анна это видела, — сказала я медленно.
— Видела, — согласилась мама. — Мы тогда не разговаривали уже... Дача, обиды, всё это. Но она видела.
Мы помолчали.
— Она не случайно оставила квартиру тебе, — сказал мама наконец. — Ты на него похожа. Тоже спрашиваешь про людей — не из вежливости.
Я смотрела в окно. Надо полагать, это было что-то вроде комплимента.
— Что будешь делать с тетрадями? — спросила мама.
Хороший вопрос. Я думала об этом всю ночь.
— Дмитрий хочет знать. Говорит, это касается всей семьи.
— Дмитрий — племянник мужа Анны. Его отец в той организации тоже работал, — сказала мама спокойно. — Я помню его. Нечистоплотный был человек.
Я посмотрела на неё.
— Ты его знала?
— Немного. Анна один раз обмолвилась. Давно.
Вот оно что. Значит, Дмитрий не просто хочет знать — он хочет знать, насколько всё плохо. Или хочет убедиться, что ничего серьёзного нет. Или хочет забрать тетради.
— Мам, а если бы это было наоборот — если бы папино имя там было на плохой стороне — ты бы хотела знать?
Мама посмотрела на меня долгим взглядом.
— Да, — сказала она просто. — Хотела бы. Потому что правда лучше, чем красивая неправда.
Я взяла тетради обратно в сумку.
— Тогда я скажу Дмитрию правду. Что тетради есть. Что я их читала. Что его отец там упоминается.
— А папа?
— Папа ушёл сам, — сказала я. — Это тоже правда. И это я тоже скажу.
Мама кивнула. Встала, подошла, обняла меня сзади — неожиданно, она вообще-то не очень любит обниматься.
— Анна правильно выбрала, — сказала она негромко.
Я позвонила Дмитрию вечером того же дня. Рассказала всё прямо, без предисловий. Он слушал молча. Когда я закончила, долго не отвечал.
— Значит, отец всё-таки... — начал он и не договорил.
— Там его имя есть. Но решать, что с этим делать — вам, — сказала я. — Это давно. Организации нет. Людей многих нет. Это не приговор, это просто... память одного человека.
— Почему вы мне это говорите? — спросил он. — Могли бы промолчать.
— Потому что вы спросили, — ответила я. — А я привыкла отвечать честно.
Он снова помолчал.
— Можно я приеду к вам? Поговорим нормально?
— Можно, — согласилась я.
Мы встретились на следующий день. Оказалось, он человек неплохой — просто нёс своё прошлое, как все мы носим. Отец умер давно, но вопросы остались. Теперь хотя бы стало чуть понятнее.
Тетради я в итоге оставила у себя. Не чтобы прятать — просто они теперь казались мне частью чего-то, что нужно бережно хранить. Память Анны Васильевны о том, что она видела. О том, что было честно и что — нет.
Квартиру я решила не продавать. По крайней мере, пока.
Зашла туда однажды вечером, открыла окно. Постояла, послушала город.
Странная женщина была Анна Васильевна. Всю жизнь молчала, держала всё внутри — а потом взяла и всё передала одному человеку, который однажды спросил «как вы?» без задней мысли.
Я усмехнулась.
Что ж. Слава Богу, что спросила.