Сидеть в своей родимой сычевальне - отличное времяпрепровождение. Мне нравится. Но точно так же нравится и выбираться из неё, потому что дороги зовут постоянно.
Неумолчно звучат в душе песни их, выманивая, ворожа, нашептывая, обещая показать новое и старое, привычное и удивительное, удивительное в привычном и обыденное в необычайном.
Люблю уезжать далеко, чем дальше, тем лучше. Из далёкого-далека так здорово возвращаться в свои маленький сад, маленький дом, в свою привычную, будничную и отнюдь не маленькую жизнь.
Но пока те длинные пути заказаны, однако и короткие - прекрасны. Особенно когда вокруг степь моя родная, весенняя, освеженная дождями, привычная и всегда разная.
Возлюбленные просторы, осененные высокими облаками и бесконечными небесами головокружащими.
Как рассказать тебя, степь-матушка?
Помню, маленький сын просил вечерами:
- Мам, хочу сказку! Только не из книжки, а из головы!
Садилась у кроватки и говорила:
- Ну, давай, закрывай глазки и слушай. Вот я говорю, а ты рисуй внутри, словами, будто красками.
И засыпал мой ребёнок под тихую музыку волшебных придумок и небывальщин, проросших из моего детства. Точно так же, как засыпала я сама под сказки мамы и бабушки, чьи корни питались их детскими историями. Тянется, тянется тонкая ниточка из стародавних времен, необрывная, вековечная, надёжная, как материнское сердце и отчая земля.
Вот и вам, мои читатели, повествую самозабвенно о том, о сём - о важном и мимолетном, о сиюминутном, тающем, как мираж, и о вечном, как степь, и ветер, и небеса, и травы горько-сладкие. С фотографиями напряг, не получается сейчас побродить в удовольствие, что успела ухватить в кадр на лету, да из машины свесясь, то и моё.
Взгляд-то далеко убегает, полнясь красотой и тихим восторгом неизменным. Ноги не поспевают. Потому - слова, живые краски по живому холсту содушия и интереса. Закройте глаза, я поведу вас в степь волшебную.
Нынешней весной чертополохи бал правят обочь дорог наших.
Где высоченные, жестоковыйные, с огромными малиновыми коронами, ощетиненные колючками грозными. Гардианы дорог.
Где мелкие, но густо усыпавшие темно-розовыми каплями соцветий-корзиночек промоины и всхолмлины степные. Пахнет чертополох медово-пыльно, сладковатой пудрой и свежим сеном - тонкий, почти неуловимый, томительно-зовущий аромат древних песен и забытых сказаний.
Цыплячье-желтые покрывала сурепки раскинуты вдоль дорог. Пенные валы мелкой ромашки, с редкими вспышками алых маков, окантовывают кромку полотна асфальтного, графитно-блестящего после дождя. Коварные, обольстительно-опасные колосья заячьего ячменя волнуются, стелятся по ветру, перекликаясь с зеленовато-седыми прядями ковыля, струящегося гривами невидимых коней.
В детстве папа брал меня в дальние поездки и, показывая на серебристые разливы, говорил:
- Смотри, это табун лошадей несётся. Только у нас такие водятся - невидимки. Людскому глазу неподвластные. Лишь гривки видать. На них ветра скачут, поняла? - и улыбался глазами, такими же голубыми, как небо над головой моей детской, полной неизбывного изумление перед чудесами жизненными.
До сих пор помню полосатую от солнца и облаков дорогу. Свет - тень, свет-тень, скользишь между ними и словно сам превращается в ветер, и солнце, и травный дух степной.
А к вечеру усталое солнце набрасывает покров "ангельского света" на безбрежные просторы. Преображая привычный пейзаж в нереально-прекрасные картины.
Чёрные остовы старых акаций, словно пляшущие человечки или иероглифы неведомой расы, рисуются на голубом ватмане неба, ровненько по строчке горизонта. И серебристо-войлочные облака лоховника сияют застенчиво-металлически промеж них. Такие же древние, но непобедимо живые.
Всегда остро и больно ощущала красоту невидную степи любимой. В любое время года, при любой погоде.
Как-то по весне, ранней-преранней ехали с водилой и младшими врачами на взятие крови в соседнее село.
Утро, не утро - четыре часа. Уже не час Быка, ещё не рассвет.
Утренник серебром и стеклярусом разукрасил степь, вот ровно в стеклянном туннеле едешь. Застылые небеса низкие, луна, как бледное пятно, все дела. Всё сверкает и переливается, каждая травинка в кристально-иглистый чехольчик заключена, я в окно пялюсь восторженно и отстраненно, а водила бубнит, как нанятый, настроение сбивает. Что-то там про трансмиссию, тормоза и колодки, ничего в этом не понимала никогда и даже не пыталась. Три мужика в машине, есть кому заморочиться!
Надо сказать, что ехали так рано ещё и потому, что нужно было ущучить препротивного туркмена одного. Который упорно скотину свою предоставлять для обработок и исследований не желал. Как ни приедешь, у всех коровы ждут терпеливо врачей трудолюбивых, а у него - пустой загон.
- Скотина где?! - вопрошаю вежливо, но грозно, ибо достал до печенок хитрозадый крестьянин.
- Раньше приезжать надо. - Нарочито спокойно и с мерзкой улыбочкой ответствует этот лишенец. - Коровам пастись пора, выпустил!
Ах ты, козлячий дух! Мои коллеги и подчинённые прям копытами били, так желали до морды, то есть лица уклоненца достигнуть. Только я и сдерживала из последних сил девичьих, хотя полностью солидарна была с мужиками.
- Он же издевается, ссссобака! - темпераментно возмущался Бахтияр, поддерживаемый гортанными элоквенциями второго врача моего, Рамазана. И водила, дядя Саша, тоже гудел раздражённо, как шмель, обнаруживший, что мед попятили.
Одним словом, решили выехать прям в ночь, чтобы гадюку эту семибатюшную взять к ногтю. И кровь наконец-то тоже взять у коров хозяина-саботажника, ни дна ему, ни покрышки, срывщику и штрейкбрехеру!
Потому и очутились в хрустальной стране посередь дороги и на исходе ночи.
Вот уж и село замаячило на горизонте, перемигиваясь редкими огоньками ранних пташек. Вкус и запах победы пьянил моих мужиков. Ух мы его!
Ух она нас, оказалось. Машина, верный скакун, подвела. То ли та неведомая трансмиссия отвалилась, то ли топливный насос лопнул, то ли просто искра пропала, не ведаю, только встали, как вкопанные, не доехав буквально пару кэмэ до цели заветной.
Ох и орали мужики, на разные голоса и наречия. Судили, рядили, кругами бегали и постановили: толкнуть машину с крутой обочины в голую степь, авось расчихпыхнется.
Сказано - сделано.
Машинка вместе со мной в степь широкую - вжииих! И встала молча и гордо, окруженная искрящимся великолепием, произведением предутреннего морозца лукавого и бледного лунного света.
Выпрыгнула я из кабины, смотрю на рыцарей без страха с упреком и вопрошаю ласково:
- Дальше чего удумаете?
Чего-чего! Ждать, может какой ранний птах на грузовике промчится, да остановится, да выволочет конька-горбунка нашего четырехколесного.
А часики тикают меж тем. Тот, на кого охота велась, вот-вот скотину опять выгонит и снова не солоно хлебавши ехать восвояси и от начальства выслушивать.
От осознания близости такого провала ветспецы с водилой вообще из себя вышли и забурлили, как горшки с гороховым супцом. Надо успокаивать, думаю себе, на то ты и начальство, да ещё и женского пола.
- Ребята! - говорю умиротворяюще, поводя рукой широко и вольно. - Глядите, красота какая! Чисто алмазная пещера Али Бабы.
Три пары глаз в меня уперлись и в три горла мужики вопросили:
- Ты что, Николавна, тоже издеваешься?!
Гхм. Утешитель из меня так себе оказался.
Пришлось на дорогу выходить и грузовик ловить. Бабе проще остановить авто-ковбоя, хоть и в ватные штаны со спецовкой наряжена.
А подлого владельца пятка коров мы-таки ущучили и кровушку добыли. Ненавидел он нас до скрежета зубовного и несварения всех, вместе взятых и по отдельности, весь тот срок, что работали на участке. Да нам-то по голенищу, хоть изведись от злобы. Кто победители? Мы победители!
Так что сказки степные и были житейские неразрывно связаны в памяти моей и жизни.
Пестрое полотно которой разматывается неспешно и, надеюсь, долго ещё не истончится. А там, как степной бог повелит.
Ставрополье. Ногайские степи.