В последние годы Римской республики.
Марк лежал в темноте и считал не деньги. Деньги он пересчитал ещё вечером. Он считал мешки с зерном.
Вчера за серебряную чашу давали три мешка пшеницы. Сегодня за такую же чашу давали один. А к ночи старый торговец у порта сказал тихо, не глядя в глаза:
«Завтра я серебро не возьму».
Слухи превратили золото в мусор. Сквозь щель между деревянными ставнями не пробивается ни лучика - до рассвета ещё долго. В комнате пахнет розовым маслом, тлеющим фитилём и сыростью. Где-то в углу мерно капает вода. Прорвало трубу, рабы починят только утром.
Марк лежит на спине и смотрит в потолок. Он не спит уже час.
Каждую ночь одно и то же. Он просыпается от толчка в груди, будто кто-то сел на рёбра. Сердце колотится. В горле пересыхает. Он прокручивает в голове запасы: сколько зерна в амбарах, сколько серебра в сундуках, сколько верных людей в охране.
Три дома. Тысяча рабов. Личная когорта телохранителей.
И всё равно страшно.
За стеной возится раб, зажигает медную лампу. Кремень высекает искру: раз, два, три. Жидкость чадит, масло трещит, но по комнате расползается тёплый жёлтый свет. Пламя лижет края фитиля, поднимается, успокаивается. Мальчик ставит лампу на столик из лимонного дерева. На столике пятно от вина, которое не могут оттереть уже три года. Марк трогает его пальцем. Шершавое.
— Воды, — говорит он. Голос хриплый, будто он не пил несколько дней.
Раб протягивает чашу. Глиняная, грубая, не парадная, для утра. Вода тёплая, отдаёт медью.
Марк садится. Свешивает ноги с ложа. Мраморный пол холодный, даже через подошвы мягких шлёпанцев. Он ступает, холод поднимается от ступней к коленям.
— Что в городе? — спрашивает.
Раб протягивает восковую табличку с вечерними донесениями. Марк берёт. Стилус выпадает из пальцев, катится по полу, останавливается у ножки кровати.
Он читает. Пальцы дрожат.
Цены на пшеницу выросли втрое за четырнадцать дней.
В порту Остии сожгли продовольственный склад. Двести амфор с зерном пшеницы, ячменя и полбы превратились в пепел и сажу. Теперь ветер несёт эту сажу в сторону моря. Рыбаки жаловались: рыба не идёт, вода чёрная.
Кто-то пустил слух, что армия Октавиана идёт на Рим. Идёт медленно, нарочно чтобы цены выросли, чтобы началась паника, чтобы люди сами сдали город. Слух не проверен. Но слух уже работает.
В порту началась давка.
— Твой брат в Остии, — говорит Марк, не поднимая глаз от таблички. — Он жив?
Раб молчит. Потом выдыхает:
— Жив, господин. Видел своими глазами.
— Рассказывай.
Раб сглатывает. Его кадык дёргается.
— Женщина, господин. Продала кольцо с сапфиром за мешок чечевицы. Брат говорит камень чистейший, на солнце искрился. За такой камень раньше можно было купить дом. А она взяла мешок чечевицы. И села прямо на землю.
Заплакала. Без звука. Просто слёзы текли, и всё.
Марк смотрит на раба. Мальчику лет шестнадцать. У него сломана переносица, в прошлом году упал с лестницы. Марк тогда даже не позвал врача. Сейчас ему стыдно за это. Стыд приходит неожиданно, липкий, как пот на спине.
— Другие женщины стояли вокруг, — продолжает раб. — Смотрели на неё. И отворачивались. Потому что каждая знала, завтра на её месте может быть любая.
— Хватит, — говорит Марк.
Раб замолкает.
Марк отставляет чашу. Вино плещется на мрамор. Лужица вина похожа на картинку ночного неба. Он смотрит на эту лужицу и вспоминает прошлый год.
На Эсквилине обрушилась инсула. Пятиэтажка, где жили бедняки. Стена пошла ночью трещинами, а под утро, когда все спали рухнула. Похоронила двадцать три человека. Плиний писал, что разбор завалов длился три дня. Из-под щебня доставали тела. Мужчина, прижимающий к груди пустую сумку. Старуха с зажатым в кулаке ассарием. Первым нашли мальчика, который спал у самой стены...
Владельца инсулы не наказали. Он был сенатором.
Марк знает этого сенатора. Это его сосед. Они вместе обедают раз в месяц. Сосед жалуется на дороговизну рабов. Марк кивает и думает о двадцати трёх телах под щебнем.
Сейчас в атрии тихо. Только плеск воды в мраморном бассейне, размеренно, бесконечно. Треск масла в лампах, которые рабы забыли затушить до конца. И далёкий крик петуха где-то за стенами.
Марк смотрит на свои руки, крупные, сильные. В молодости он держал меч. Пальцы в мозолях от стилуса - слишком много пишет в последнее время. На тыльной стороне правой ладони шрам от ожога. Это в детстве упал в очаг. Мать плакала. Отец сказал: «Ничего, зато будет помнить, что огонь горячий».
Теперь эти руки держат восковую табличку и не могут перестать дрожать.
Он вспоминает вчерашний форум. Толпа. Выкрики. Торговцы овощами выкрикивают цены. А уже через час цены меняются. Меняла за прилавком считает монеты, перевешивает, снова считает. Люди не доверяют даже серебру. Слухи ползут из лавки в лавку: «Октавиан уже в пути», «Нет, это не Октавиан, это легионы Испании», «А я слышал, голод пришёл не из-за войны, а потому что мыши сожрали всё зерно в амбарах».
Кто-то пустил слух, что на Тибре видели мёртвую рыбу. Много мёртвой рыбы. Значит, боги отвернулись.
Марк не верит в богов. Он верит в серебро. И серебро сегодня весит меньше, чем вчера.
Рим кормит бесплатным хлебом двести тысяч мужчин. Форум полон людей, которые продают последнее - кольца, серьги, столы, тоги, доставшиеся от родителей. Женщина продавала обручальное кольцо вчера. Муж стоял рядом и молчал. Потом они ушли вместе, держась за руки. Марк видел их из окна своего паланкина.
Он подумал: через месяц они могут продать друг друга.
Марк протягивает пустую чашу рабу.
— Зажги ещё лампу. Сегодня будет долгий день.
Раб кивает. Берёт чашу. Уходит.
Марк остаётся один. Смотрит на мраморный пол, на лужицу пролитого вина, на умирающее пламя в лампе.
Он не знает, будет ли завтра вообще.
Римляне пережили пожары, голод, гражданские войны. Они хоронили детей, смотрели, как горят их дома, бежали от армий. Но был один страх, который они не могли вынести. Страх, не имевший отношения к варварам или богам. Страх, который заставлял стариков надевать тоги по утрам, даже когда никто не приходил.
Марк, консул Рима, сидит в темноте и слушает, как капает вода из прорванной трубы.
Он боится не войны. Он боится, что завтра его деньги ничего не будут стоить. А послезавтра его имя никто не вспомнит.
Об этом завтра утром во второй части. Не пропустите.