Глава 11
Озеро ждало.
Михей чувствовал это всей кожей, всей кровью, всей засевшей в руке спорой. Вода вокруг лодки стала гуще и теплее, как слюна во рту голодного зверя. Камыш раздвинулся, хотя ветра не было, и в просветах между стеблями проступило что-то черное — не вода, не ил, а сама глубина, подступившая к поверхности.
— Ты готов? — спросил Андрей. Голос его звучал глухо, словно из-под толщи воды.
— Готов, — сказал Михей.
Он не был готов. Он просто устал ждать. Устал бояться. Устал цепляться за то, что все равно утекало сквозь пальцы, как песок. Если озеру нужна память — пусть берет. Одним грузом меньше.
— Закрой глаза, — сказал Андрей. — Так легче.
Михей закрыл. Темнота под веками была почти такой же, как снаружи, — густой, вязкой, без проблеска. Он приготовился к боли. К холоду. К чему-то, что ворвется в голову и вырвет кусок.
Но боли не было.
Вместо нее пришло тепло. Мягкое, обволакивающее — как в детстве, когда мать укрывала его одеялом и шептала что-то ласковое перед сном. Он почти чувствовал ее руку на лбу — сухую, прохладную, пахнущую хозяйственным мылом. Почти слышал ее голос.
«Спи, Мишенька. Спи. Все будет хорошо».
Он открыл глаза. Матери не было. Была только лодка, Андрей и черная вода.
Но внутри что-то изменилось. Что-то отсутствовало. Как будто из комнаты вынесли стул, который стоял там всегда, и теперь глаз натыкался на пустоту и не мог понять, что не так.
— Что ты забрало? — спросил он воду. — Что именно?
Вода не ответила. Вместо этого по ней пошли круги — мелкие, частые, как от дождя, хотя дождя не было. Озеро смеялось. Беззвучно, безголосо, одними только складками на маслянистой глади.
— Что ты забрало?! — повторил он громче, срываясь на крик.
Андрей сидел напротив и плакал. Слезы текли по его щекам, но лицо оставалось неподвижным — застывшая маска, в которой жили только глаза. И в этих глазах Михей увидел ответ.
— Твою дочь, — прошептал Андрей. — Оно забрало твою дочь.
— Нет! — Михей дернулся так, что лодка закачалась. — Я помню ее! Я помню! Ее зовут Аня! Ей двенадцать! У нее родинка над губой!
— Имена и факты — это не память, — сказал Андрей. — Попробуй вспомнить ее лицо. Попробуй прямо сейчас.
Михей попробовал. Закрыл глаза. Вызвал образ дочери.
Пустота.
Он знал, что она есть. Знал, как ее зовут. Знал, что у нее светлые волосы и серая кофта с единорогом, которую она таскала не снимая. Но лица не было. Вместо лица — размытое пятно, как на фотографии, упавшей в воду. Контуры. Цвета. Но не она.
— Аня... — прошептал он, и голос его сломался.
Имя ничего не вызвало. Оно висело в воздухе пустым звуком — как слово на иностранном языке, значение которого он когда-то знал, но забыл.
Вода перестала смеяться. Теперь она была гладкой и черной — ни ряби, ни кругов. Озеро смотрело на него и ждало реакции. Как ученый, изучающий поведение подопытной мыши.
— Сделка... — прохрипел Михей. — Мы заключили сделку. Я отдал память. Теперь ты отпускаешь Андрея.
Вода молчала.
— Ты должно. Ты обещало.
Вода снова пошла кругами. Медленно, лениво. И из этих кругов сложились слова — не голосом, не рябью, а прямо в голове, в обход ушей:
«Я солгало».
Два слова. Простых. Спокойных. Без злобы и без торжества. Просто констатация факта. Как вода мокрая. Как небо темное. Как озеро лжет.
Михей смотрел в черную гладь и чувствовал, как внутри обрывается последнее. Не надежда — надежду он потерял раньше. Оборвалось что-то другое: вера в то, что мир устроен хоть сколько-нибудь справедливо. Что даже у чудовищ есть правила. Что слово имеет вес.
— Почему? — спросил он. — Зачем тебе было врать? Ты могло просто взять. Могло утопить нас, забрать силой. Зачем этот театр?
Вода помолчала. Потом ответила — и в ее беззвучном голосе Михею почудилась странная, почти детская обида:
«Потому что ты хотел отдать сам. Хотел быть благородным. Хотел спасти друга ценой памяти. Это было... вкусно. Добровольная жертва всегда вкуснее украденной».
Михей зажмурился. Перед глазами плыли красные круги. Правая рука горела — спора внутри пульсировала, росла, праздновала победу. Он чувствовал, как она тянется вверх, к плечу, к сердцу, к голове.
И вдруг — спокойствие.
Странное, неестественное спокойствие, которое приходит после того, как все потеряно. Когда больше нечего бояться. Когда больше нечего защищать.
Он открыл глаза.
— Андрюха, — сказал он тихо. — Ты как?
Андрей вздрогнул, будто его ударили. Он не ожидал, что Михей спросит о нем. Не сейчас. Не после такого.
— Я... нормально, — выдавил он. — Но ты...
— Я в порядке.
— Ты не в порядке. Оно забрало у тебя дочь.
— Я знаю. Я помню, что она есть. Я помню, что люблю ее. Просто не могу вспомнить лицо. Это пройдет. Это неважно.
— Неважно?!
— Важно то, что эта тварь думает, будто сломала меня. — Михей поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, безнадежное. — А я еще не сломан. Оно украло память. Но не украло меня. Я все еще здесь.
Вода пошла рябью. Михей почувствовал в этой ряби удивление. Озеро ожидало криков. Слез. Молитв. Ожидало, что человек сломается и сдастся. А он говорил спокойно и ровно, как автомат, и это сбивало с толку.
— Ты не понимаешь, — сказал Андрей. — Оно не просто украло лицо Ани. Ты даже не знаешь, что именно пропало. Может, там еще что-то. Может, оно взяло больше, чем ты заметил.
— Пусть. Я все равно выберусь. И когда выберусь — найду способ вернуть.
— Вернуть нельзя.
— Можно. Если есть способ отдать — есть способ забрать обратно. Я не знаю как, но узнаю. Я упрямый.
Он сказал это так просто, так буднично, что Андрей замолчал. А вода вокруг лодки перестала идти кругами и застыла. Озеро слушало. И, кажется, впервые за много веков — не понимало.
— А теперь ты, — сказал Михей, поворачиваясь к воде. — Ты солгало. Ты взяло плату и не выполнило условие. Андрей все еще заражен. Я чувствую.
Вода молчала.
— Ты нарушило сделку. А знаешь, что бывает с теми, кто нарушает сделки?
Вода не ответила. Но пошла легкой рябью — не насмешливой, а настороженной.
— Они теряют право голоса, — сказал Михей. — Ты могло договориться. Могло получить что хотело и дать что обещало. Но ты решило, что ты умнее. Что ты сильнее. Что тебе все можно.
Он поднял правую руку — распухшую, изуродованную, — и посмотрел на нее.
— А теперь слушай сюда. Ты — вода. Ты — ил. Ты — древнее дерьмо со дна. А я — человек. И я тебе не по зубам.
Он сжал раненую руку в кулак. Боль была ослепительной — спора внутри взвыла, заметалась, пытаясь разжать пальцы. Но Михей держал. Из прокушенной раны снова потекла кровь — алая, горячая, человеческая.
— Ты украло лицо моей дочери, — сказал он, глядя в воду. — Я этого не забуду. Я не забуду факты. А значит, я буду искать. Месяц. Год. Десять лет. И когда я найду способ — я вернусь. Не потому что ты меня позовешь. А потому что я сам решу.
Он разжал кулак. Кровь закапала в воду — тяжелыми, густыми каплями.
— И тогда, — закончил он, — мы поговорим по-другому.
Вода закипела.
Не от жара — от ярости. Озеро не привыкло, чтобы жертва угрожала. Оно не привыкло, чтобы у него отнимали право последнего слова. Оно вздыбилось вокруг лодки черными маслянистыми валами, и камыш закачался, заскрипел, как зубами.
Андрей вскрикнул и схватился за голову. Из его горла вырвался звук — не человеческий, не звериный, а что-то среднее, похожее на скрежет металла.
— Оно... оно злится, — прошептал он. — Очень злится. Ты его... ты его унизил.
— Я его предупредил, — ответил Михей.
Волны вокруг лодки поднялись выше, закрывая горизонт, закрывая небо. Лодка закачалась, как скорлупка в шторме. Но Михей сидел прямо, вцепившись здоровой рукой в борт, и смотрел в черную воду без страха.
Страха больше не было. Только холодная, спокойная ярость.
Озеро украло у него дочь. Не убило — украло. И за это он его уничтожит. Не сейчас. Не сегодня. Но обязательно.
— Андрюха, — сказал он сквозь вой воды и скрежет камыша. — Держись. Мы выберемся.
— Как? — простонал Андрей. — Как, Михей?!
— Не знаю. Но я обещаю.
Волны начали опадать. Озеро, выплеснув ярость, снова затихало. Но теперь в его тишине не было покоя — была затаенная угроза. Как у зверя, который отступил, чтобы прыгнуть снова.
Михей знал: оно не сдастся. Оно не умеет сдаваться. Но и он не умеет. А значит, бой продолжается.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))