Глава 10
Тишина стала невыносимой. Не та тишина, что бывает перед грозой, и не та, что наступает после тяжелого разговора. Эта тишина была абсолютной, как в склепе. Михей слышал только собственное дыхание — хриплое, с присвистом, — и биение сердца, которое то замедлялось до гула, то ускорялось до частой дроби.
Потом вода заговорила.
Не голосом — голосов больше не было. Вода сама стала голосом. Она пошла рябью, и каждая складка на ее поверхности складывалась в образы, как в кривом зеркале. Михей увидел себя. Вернее, не себя — другого Михея. Того, что сидел дома, на кухне, за столом, покрытым клеенкой в цветочек. Жена наливала ему чай. Сын что-то рассказывал, размахивая руками. Дочь смеялась. Свет горел теплый, желтый. За окном шел дождь, но в доме было сухо и уютно.
— Это то, что ты хочешь, — прошептала вода. — Не славы. Не денег. Просто вернуться домой. Чтобы тебя ждали. Чтобы чай был горячим. Чтобы дочь не плакала.
Михей смотрел на картинку в воде и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от страха, от тоски. Тоски по тому, что было рядом, доступно, привычно, и что он сам не ценил. Пилил жену за ворчание. Рычал на сына за бардак в комнате. Отмахивался от дочери, когда она просила почитать сказку. А теперь он отдал бы все — руку, ногу, полжизни, — чтобы снова сидеть на той кухне и слушать, как Ленка ругает его за грязные сапоги.
— Я могу это дать, — сказала вода. — Ты выйдешь отсюда. Доплывешь до берега. Дойдешь до дома. Сядешь за стол. Все будет как прежде. И даже лучше. Ты станешь внимательнее. Добрее. Ты научишься ценить.
— Что взамен? — спросил Михей. Голос его прозвучал хрипло, но твердо.
— Ничего. Просто живи. Просто помни, кому ты обязан. И когда придет время — оно придет не скоро, через много лет, — ты вернешься. Принесешь мне еще немного своей крови. И снова уйдешь. Это как... как налог. Небольшой процент с подаренной жизни.
Михей смотрел на картинку. Жена в ней подняла голову и улыбнулась — ему. Так, как не улыбалась уже много лет. Открыто, тепло, с любовью.
— Ты можешь прямо сейчас оказаться там, — шептала вода. — Закрой глаза. Открой. И ты дома.
Андрей на корме застонал.
Михей обернулся. Учитель сидел, вцепившись руками в борта, и смотрел в воду расширенными глазами. По его щекам текли слезы — не озерная влага, а настоящие, человеческие, соленые.
— Что ты видишь? — спросил Михей.
— Ее, — прошептал Андрей. — Лену. Мою Лену. Бывшую.
— Не смотри туда. Это неправда.
— Я знаю. Но она... она говорит, что любит меня. Что зря ушла. Что ждет.
Он всхлипнул — по-детски, жалко. Михей видел, как его друг борется с собой, как пальцы до побелевших костяшек вцепляются в резину, как напрягается каждая мышца на лице.
— Она врет, — сказал Михей. — Это не Лена. Это озеро.
— Я знаю, знаю. Но мне так хочется верить.
Вода перед Андреем пошла рябью, и в этой ряби проступило женское лицо. Красивое, с мелкими чертами и короткой стрижкой. Та самая Ленка, из-за которой Андрей год назад запил, а потом поперся к психотерапевту и начал глотать таблетки. Она улыбалась ему из воды и протягивала руку.
— Андрюша, — сказала она голосом, который был слышен даже Михею. — Прости меня. Я была дурой. Возвращайся. Я буду ждать.
Андрей зажмурился, замотал головой.
— Уходи, — прошептал он. — Ты ненастоящая.
— Я настоящая, — ответила вода голосом его бывшей жены. — Я здесь, рядом. Совсем близко. Просто коснись воды. И мы будем вместе.
Рука Андрея дернулась к воде — и замерла. Он поймал ее другой рукой и прижал к груди, как пойманного зверька.
— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет.
— Почему? — спросила вода. — Ты же хочешь. Ты так хочешь, что тебе больно.
— Потому что это неправда!
— Правда и неправда — это просто слова. Есть только то, что ты чувствуешь. А ты чувствуешь любовь. Я даю ее тебе. Бесплатно. Без условий. Просто возьми.
Андрей открыл глаза. Посмотрел на Михея — и в этом взгляде была такая мука, такое отчаяние, что у Михея перехватило горло.
— Помоги, — прошептал он. — Я не могу... не могу сам.
Михей перевалился через лодку, схватил Андрея за плечи и встряхнул — сильно, до хруста.
— Не смей! — рявкнул он. — Не смей смотреть на нее! Смотри на меня! Я — настоящий! Я здесь! И ты здесь! Держись за меня!
Андрей вцепился в его плечи, как утопающий. Багровые точки в его зрачках то гасли, то разгорались снова — борьба шла прямо сейчас, в эту секунду, в этом теле.
— Оно обещает мне покой, — прошептал Андрей. — Не Лену. Лена — это так, обертка. Оно обещает, что боли больше не будет. Никогда. Что я усну и проснусь где-то в другом месте. Где нет страха. Где нет одиночества. Где меня любят.
— В могиле тебя любят, — отрезал Михей. — В могиле все любят. А ты живой. Слышишь? Ты живой, и ты будешь жить.
— Зачем?
— Чтобы я тебе морду набил, когда выберемся. За то, что чуть не сдался.
Андрей моргнул. Потом еще раз. И вдруг — рассмеялся. Смех был истеричным, на грани рыданий, но настоящим.
— Ты обещаешь? — спросил он.
— Обещаю. Лично врежу. Так, что очки улетят.
— У меня запасные есть.
— Значит, и запасные улетят.
Озеро отступило. Картинки на воде погасли, рябь исчезла, и снова стало гладко, как зеркало. Но Михей знал: это ненадолго. Озеро пробует разные подходы. Не сработала боль — попробовало счастье. Не сработает счастье — придумает что-то еще.
— Почему ты не согласился? — спросил Андрей, когда они оба немного успокоились. — Я видел, что тебе показывали. Твоя семья. Твой дом. Это же то, чего ты хочешь.
— Хочу, — признал Михей. — Очень хочу.
— Тогда почему?
Михей долго молчал. Потом поднял правую руку и посмотрел на нее — распухшую, изуродованную, чужую.
— Потому что это будет не мой дом, — сказал он. — Это будет его дом. Я буду сидеть на кухне, пить чай, обнимать дочь, а внутри буду знать: это не мое. Это куплено. И цена — я сам. Я не смогу так жить. Я лучше сдохну здесь, в этой лодке, но своим.
— А если бы оно не требовало цены? Если бы просто подарило?
— Не бывает так. Нигде не бывает. А здесь — тем более.
Андрей кивнул. Кажется, он понимал. Или пытался понять.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он. — Я ведь почти согласился. Там, на дне. Когда оно показало мне Лену. Я знал, что это не она, но все равно... все равно потянулся. И теперь я не знаю, где мои желания, а где — его.
— Твои — те, от которых ты не плачешь, — сказал Михей. — Простое правило.
— Простое, — согласился Андрей. — Как автомат Калашникова.
— Вот именно.
Вода снова зашевелилась. Но на этот раз она не показывала картинок. Она просто пошла кругами — медленными, широкими, расходящимися от центра озера. И оттуда, из центра, начал подниматься звук.
Низкий, утробный, он вибрировал где-то на грани слышимости — не в ушах, а в костях, в зубах, в основании черепа. Михей чувствовал его всем телом. Этот звук не был угрозой. Он был... зовом. Приглашением.
— Что это? — спросил он.
Андрей прислушался. Лицо его посерело.
— Это оно поет, — сказал он. — Не для нас. Для себя. Ему одиноко.
— Озеру? Одиноко?
— А ты думал, ему весело? Сидеть здесь тысячи лет, переваривать чужие жизни, видеть чужие сны? Оно не злое. Оно просто... одно. Совсем одно. И мы — первые, с кем оно смогло поговорить за долгое время. Поэтому оно нас не отпускает. Не из мести. Из страха остаться одному.
Михей слушал низкий гул, идущий из глубины, и впервые за эту ночь почувствовал что-то, похожее на жалость. Не к себе. Не к Андрею. К озеру. К этому древнему, одинокому существу, которое не знало, что такое любовь, но отчаянно ее хотело. Которое заманивало людей в свои воды не из голода, а из неспособности быть с ними иначе.
— Оно не умеет дружить, — сказал он вслух. — Поэтому берет силой.
— Да, — подтвердил Андрей. — Как ребенок, который ломает игрушку, пытаясь понять, как она устроена.
— Мы для него игрушки?
— Нет. Мы для него — окна. В мир, который оно не может увидеть само.
Гул становился громче, настойчивее. В нем больше не было угрозы — только тоска. Бесконечная, всепоглощающая тоска существа, которое пережило всех, кого знало, и осталось совсем одно в темной воде.
Михей закрыл глаза. Спора в его руке пульсировала в такт этому гулу — и на секунду ему показалось, что он чувствует то же, что и озеро. Одиночество. Холод. Голод, который нельзя утолить.
— Хватит, — сказал он громко. — Прекрати.
Гул не прекратился. Но стал тише. Словно озеро услышало и — обиделось? Отступило?
— Ты можешь с ним говорить? — спросил Михей Андрея. — Напрямую? Не через угрозы, а просто... спросить, чего оно хочет?
— Я могу попробовать. Но я не уверен, что ответ будет понятным. Оно мыслит не словами. Оно мыслит... чувствами. Образами. Желаниями.
— Тогда спроси чувствами. Чего ему надо, чтобы нас отпустить?
Андрей закрыл глаза. Лицо его напряглось — Михей видел, как под кожей перекатываются желваки, как дергается веко. Прошла минута. Другая. Вода вокруг лодки застыла.
Потом Андрей открыл глаза.
— Оно говорит: «Останьтесь», — сказал он. — Не навсегда. Просто... не уходите прямо сейчас. Ему страшно. Оно боится рассвета.
— Но рассвета не будет. Оно само его не пускает.
— Оно боится не света. Оно боится, что когда свет все-таки придет, вы уйдете и никогда не вернетесь. Поэтому оно и не пускает рассвет. Не чтобы вас мучить. Чтобы вы не ушли.
Михей переварил услышанное. Все в его существе противилось этой мысли. Озеро — не монстр? Не демон? Просто одинокая тварь, которая не умеет прощаться?
— Скажи ему, — произнес он медленно, — что мы не можем остаться. Мы живые. Мы не можем жить в воде. Но... мы можем вернуться. Когда-нибудь. Если оно нас отпустит сейчас.
Андрей прикрыл глаза, мысленно передавая сообщение. Вода вокруг лодки пошла рябью — мелкой, нервной. Озеро думало. Или чувствовало. Или пыталось перевести человеческие слова на свой древний, довербальный язык.
Прошло несколько минут. Тишина стояла такая, что Михей слышал, как бьется сердце Андрея — быстро, неровно, испуганно.
Потом вода успокоилась.
— Оно говорит: «Докажи», — сказал Андрей.
— Что доказать?
— Что ты вернешься. Что ты не забудешь. Что ты — не как все остальные, кто пролил здесь кровь и больше никогда не вспоминал.
— Как мне это доказать?
Андрей посмотрел на него — и Михей увидел в его глазах страх. Не за себя. За друга.
— Оно хочет подарок, — сказал Андрей. — Что-то ценное. Что-то, что связывает тебя с поверхностью. Что-то, без чего ты не сможешь жить.
— Например?
— Например, память.
Михей уставился на него. Память? Что это значит? Озеро хочет, чтобы он что-то забыл? Или чтобы он отдал ему воспоминание?
— О чем речь? — спросил он.
— Я не знаю точно. Оно показывает мне образы. Твое детство. Твою дочь. Твой первый бой. Твою мать. Оно хочет что-то из этого. Что-то самое дорогое.
— Чтобы я забыл дочь? Мать? Свою жизнь?
— Не забыл. Отдал. Это другое. Ты будешь помнить факты — что у тебя есть дочь, как ее зовут. Но ты не сможешь вспомнить ее лицо. Или ее голос. Или как она смеялась. Понимаешь?
Михей понял. Это было хуже смерти. Хуже боли. Озеро просило у него не руку, не кровь — оно просило часть души. Самую теплую. Самую живую.
— А если я откажусь?
— Тогда рассвета не будет. Мы останемся здесь навсегда.
Михей опустил голову и посмотрел на свою правую руку. Там, в глубине раны, пульсировала крошечная багровая точка. Последняя спора. Якорь. И он понял: даже если он откажется сейчас, озеро все равно возьмет свое. Через месяц. Через год. Через десять лет. Спора в руке не даст ему забыть. Она будет тянуть его обратно — медленно, неотвратимо.
— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.
— Михей...
— Молчи. Я согласен. Но у меня есть условие.
Он поднял голову и посмотрел в воду — прямо в черную, маслянистую гладь, за которой пряталось древнее, одинокое, голодное нечто.
— Ты отпустишь Андрея, — сказал он. — Совсем. Вытащишь из него свою заразу, как я вытащил из себя. Он уйдет чистым. А я... я отдам тебе то, что ты просишь.
Вода молчала. Потом пошла рябью — медленной, задумчивой.
— Оно спрашивает: почему? — прошептал Андрей. — Почему ты готов отдать память за меня?
— Потому что ты мой друг, — сказал Михей. — А друзей не бросают.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))