Глава 9
Кровь капала в воду. Мерно, как метроном. Кап. Кап. Кап.
Михей смотрел на свою правую руку и не узнавал ее. Она распухла, посинела, покрылась коркой запекшейся крови и следами собственных зубов. Боль пульсировала где-то глубоко, но он почти не чувствовал ее — то ли нервные окончания сдались, то ли мозг решил, что с него хватит, и отключил болевой центр к чертовой матери.
Рубаху он изорвал в клочья. Один рукав пошел на жгут — перетянул предплечье, чтобы не истечь кровью окончательно. Второй — на повязку, кривую и грязную, но хоть как-то закрывающую рану. Работал одной левой рукой и зубами, и получалось плохо, но лучше, чем ничего.
Андрей молчал. Он сидел на корме, обхватив колени руками, и смотрел в воду. После того как озеро отступило, он стал тихим и каким-то прозрачным — будто из него вынули стержень, и осталась только оболочка.
— Жить будешь? — спросил он наконец, не поднимая глаз.
— Спрашиваешь, — буркнул Михей. — Я всегда живу. По-другому не умею.
— Это хорошо. Это правильно.
Михей затянул жгут зубами и поморщился. Узел вышел слабый, никуда не годный, но перевязывать заново не было сил. Он откинулся на борт и закрыл глаза. Темнота под веками была почти такой же, как снаружи, — только без камышей и без этого вездесущего запаха тины.
— Знаешь, о чем я жалею? — спросил Андрей.
— О чем?
— Что мы не взяли вторую бутылку. Я сейчас все бы отдал за глоток.
Михей невольно хмыкнул. Это было так по-андреевски — думать о выпивке, когда вокруг сгущается вечная ночь, а в руке засела частица древнего озерного зла.
— Ты бы его все равно разбавил своей литературой, — сказал он. — Достоевский, Толстой, Чехов...
— Чехов не про это писал.
— Чехов про все писал. Ты сам говорил.
Андрей слабо улыбнулся. Улыбка вышла жалкой, но настоящей — не той озерной гримасой, что растягивала его губы последние несколько часов.
— Помнишь, как мы познакомились? — спросил он.
— В очереди за пивом.
— Нет, до этого. Ты меня вытащил из драки возле гаражей.
Михей напряг память. Перед глазами всплыла смутная картина: вечер, пыльный пустырь за гаражным кооперативом, трое каких-то придурков прижали к забору щуплого парня в очках. Парень был перепуганный, но все равно хорохорился, размахивал портфелем и кричал что-то про Гражданский кодекс. Михей тогда просто шел мимо, но почему-то остановился. Может, потому что сам был битым жизнью и не любил, когда трое на одного.
— Раскидал я их, — сказал он.
— Еще как. Одного — с одного удара. Я тогда подумал: вот это мужик. Настоящий. Как из книжек, только в жизни.
— В книжках таких не пишут.
— Пишут. Просто ты не те книжки читал.
Они замолчали. Камыш вокруг лодки стоял неподвижно — ни ветерка, ни дуновения. Вода была гладкой, как ртуть. И в этой тишине каждый звук казался оглушительным: капля крови, упавшая с пальца; скрип резинового борта; дыхание — тяжелое, с присвистом.
— Андрюх, — сказал Михей. — Ты понимаешь, что мы отсюда не выберемся?
— Понимаю.
— И что делать будем?
Андрей поднял голову и посмотрел на друга. В его глазах больше не было багровых точек — только усталые, воспаленные, самые обычные карие глаза.
— Ты уже делаешь, — сказал он. — Ты борешься. Этого достаточно.
— Недостаточно. Я хочу выбраться. Я должен.
— Должен кому?
— Дочери. Она ждет.
Андрей кивнул, словно это все объясняло. Потом потер переносицу — привычный жест, который Михей видел сотни раз, — и сказал:
— Знаешь, что я понял, пока сидел тут? Озеро — оно не злое. И не доброе. Оно просто... голодное. Оно как младенец, который тянет в рот все подряд, потому что не знает, что бывает чужое. Оно не понимает, что мы — отдельные. Ему кажется, что раз мы пролили здесь кровь, значит, мы его часть. И оно пытается нас вернуть. Как ручейки в реку.
— Мне плевать, что оно понимает, — отрезал Михей. — Я не ручеек.
— Ты — нет. А я...
Андрей запнулся.
— Что ты?
— А я — да. Я слабый ручеек. Я всегда был слабым. И там, на дне, я почти согласился. Почти разрешил ему себя забрать. Оно не ворвалось силой — оно попросило. Понимаешь? Оно показало мне покой. Тишину. Отсутствие боли. И я согласился. А теперь... теперь я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается оно.
Михей долго смотрел на друга. Потом сплюнул за борт.
— Ты заканчиваешься там, где начинаешь ныть, — сказал он. — А ты еще не ноешь. Значит, ты еще здесь.
Андрей тихо рассмеялся.
— Господи, Михей. Ты такой... такой простой.
— Зато эффективный.
— Да. Наверное.
Вода под лодкой снова зашевелилась.
На этот раз не поднялась, а пошла мелкими кругами, словно кто-то водил пальцем по поверхности изнутри. Круги расходились медленно, лениво, и в центре каждого поблескивало что-то багровое. Кровь. Его кровь. Она не растворилась — она собиралась в сгустки прямо под лодкой.
— Оно возвращается, — сказал Андрей. Голос его изменился — стал глуше, медленнее. — Я чувствую. Оно злится, но уже иначе. Не как зверь. Как... как обиженный человек.
— Обиженный? На что?
— На то, что ты не хочешь быть его. Оно не привыкло к отказам. Все, кто проливал здесь кровь, рано или поздно возвращались. Или их возвращали.
— Кто?
— Сама жизнь. Случайности. Болезни. Обстоятельства. Оно умеет ждать. Оно очень терпеливое.
Михей вспомнил спору в своей руке. Ту самую, последнюю, что затаилась глубоко в тканях. Она больше не пульсировала — замерла, как змея перед броском. Ждала.
— Значит, я буду первым, — сказал он.
— Первым?
— Первым, кто не вернулся. Кто плюнул ему в морду и ушел.
Андрей покачал головой.
— Ты не понимаешь. Оно не даст тебе уйти. Даже если мы доплывем до берега. Даже если ты дойдешь до дома. Даже если пройдут годы. Спора в твоей руке — это не просто частица. Это якорь. Ты будешь слышать его во сне. Ты будешь видеть это озеро в отражениях. Ты будешь чувствовать его запах в дождевой воде. И однажды — через месяц, через год, через десять лет — ты вернешься. Потому что не сможешь не вернуться.
— Это мы еще посмотрим.
— Не посмотрим. Я знаю. Я чувствую это прямо сейчас. Оно зовет меня обратно. И я... я хочу туда. Понимаешь? Хочу.
Михей посмотрел на Андрея и увидел, что багровые точки в его зрачках снова зажглись. Слабо, едва заметно, но зажглись.
— Андрюха, держись, — сказал он.
— Я пытаюсь. Но оно сильнее. Оно всегда будет сильнее. Потому что я сам открыл ему дверь. Там, на дне, я сказал «да». И теперь оно живет во мне на правах хозяина. Я могу спорить, могу отвоевывать минуты, но в итоге...
Он замолчал. Губы его задрожали — не от страха, от напряжения.
— В итоге я снова стану им.
— Не станешь. Я тебе не дам.
— Как? Как ты мне не дашь?
Михей не ответил. Он не знал как. Но он знал, что найдет способ. Не потому что умный. Не потому что сильный. А потому что пообещал дочери вернуться.
Озеро больше не говорило с ними.
Оно изменило тактику. Вместо угроз, вместо голосов и галлюцинаций, вместо атак через руку Михея — оно просто ждало. Оно расползлось вокруг лодки, как огромное черное животное, и ждало.
Вода стала плотной и тяжелой. Камыш перестал шевелиться и стоял стеной — непроницаемой, бесконечной. Даже запахи изменились: исчез запах тины и рыбы, остался только холодный, стерильный запах, как в морге.
— Оно поняло, — сказал Андрей. — Поняло, что ты не сдашься.
— И что теперь?
— Теперь оно будет ждать, пока ты ослабнешь. Пока кончится еда. Пока кончится вода. Пока надежда. У него есть время. У него вечность.
— У меня тоже есть время, — сказал Михей.
— Нет. У тебя есть несколько часов. Максимум — сутки. Потом организм начнет сдавать. Рука воспалится. Начнется сепсис. Ты потеряешь сознание. И тогда...
— И тогда?
— Тогда оно заберет тебя. Как меня. Только без согласия.
Михей посмотрел на восток. Там, где должно было взойти солнце, по-прежнему висела серая муть — ни лучика, ни проблеска. Время остановилось. Или зациклилось. Или его вообще не существовало в этом проклятом месте.
— Сколько мы уже здесь? — спросил он.
— Я не знаю. Часы встали. Мой телефон утонул. Твой — тоже. Но на небе — четвертый час ночи. И так будет всегда.
— Четвертый час ночи, — повторил Михей. — Время, когда умирают.
— Или рождаются.
— Что?
— Есть поверье. В четвертом часу ночи рождаются самые тяжелые дети. И умирают самые тяжелые больные. Это время перехода. Граница.
— Ты это сам придумал?
— Нет. Где-то читал. Или слышал. Не помню.
Михей закрыл глаза. В висках стучало. Рука горела. Спора внутри нее молчала, но он чувствовал ее присутствие — как холодную точку в центре воспаленных тканей.
Четвертый час ночи. Время перехода.
Он не знал, что это значит. Но чувствовал: что-то должно случиться. Не рассвет. Что-то другое.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))