Глава 7
Михей падал.
Ему снилось, что он снова под водой — но на этот раз вода была теплой, почти горячей, как нагретая солнцем лужа на мелководье. Темнота вокруг не давила, а баюкала, и где-то далеко-далеко, над головой, колыхалось светлое пятно. Солнце? Луна? Он не знал. Просто плыл в этой теплой темноте и чувствовал странное, почти забытое спокойствие.
Боли не было. Рука не болела. Ничего не болело.
— Красиво, правда?
Голос прозвучал отовсюду сразу — мягкий, женский, обволакивающий. Михей попытался повернуть голову, но тела не слушалось. Он был просто точкой сознания, висящей в водяной толще.
— Не дергайся, — сказал голос. — Здесь нельзя дергаться. Здесь можно только слушать.
Михей послушался. Не потому, что хотел, а потому что выбора не было. Он чувствовал, как тепло проникает в него — не через кожу, а прямо сквозь мысли, смягчая их, делая податливыми, как воск.
— Ты устал, — продолжал голос. — Ты очень устал, Михей. Вся твоя жизнь — это усталость. Работа, семья, долги. Ты тащил все на себе, а тебя не ценили. Жена пилила. Дети забывали звонить. Друзья звали только когда нужно было починить машину. Андрей — и тот ныл о своей литературе, пока ты слушал и кивал.
В темноте начали проступать образы. Сначала размытые, как отражения в мутной воде, потом — четче. Вот его жена Лена стоит на кухне, уперев руки в бока, и что-то выговаривает ему — беззвучно, но он и так помнит каждое слово. Вот сын-подросток отворачивается к компьютеру, когда Михей заходит в комнату. Вот начальник в автосервисе машет рукой: «Михеич, задержись сегодня, там еще две машины».
— Ты им не нужен, — шептал голос. — Ты им нужен как функция. Как инструмент. А здесь... здесь ты можешь быть просто собой. Здесь тебя не попросят ничего чинить. Здесь не нужно быть сильным.
Образы сменились. Теперь он видел себя — маленького, лет семи, на берегу того самого карьера, где он когда-то тонул. Мальчик сидит на траве и смотрит на воду. Вода спокойная, темная, манящая.
— Ты тогда почти остался, — сказал голос. — Помнишь? Ты опускался на дно, и тебе было хорошо. Тихо. Спокойно. Но брат вытащил. А зря. Ты мог бы остаться там навсегда и не знать всей этой взрослой ерунды. Болезней, долгов, обид.
Маленький Михей на берегу встал и шагнул к воде. Потом еще шаг. И еще.
— Сейчас ты можешь вернуться, — голос стал ближе, интимнее, словно женщина прижалась губами к его уху. — Не в холодную воду. Не в боль. А сюда. В тепло. Я приму тебя. Я стану тобой, а ты — мной. Мы будем вместе смотреть на мир. Тысячу лет. Две тысячи. Сколько захочешь.
Мальчик на берегу вошел в воду по пояс и обернулся. У него были глаза Михея — взрослые, усталые, все понимающие.
— Это сон? — спросил Михей.
— Это выбор, — ответил голос.
В лодке, пока Михей лежал без сознания, происходило другое.
Андрей сидел, подтянув колени к груди, и смотрел на друга. Багровые точки в его зрачках то гасли, то вспыхивали снова — словно внутри шла борьба, и перевес попеременно оказывался то на одной, то на другой стороне.
— Он не согласится, — сказал Андрей вслух. Но голос его был странным — наполовину человеческим, наполовину подводным. — Ты зря тратишь время. Я его знаю. Он упрямый.
Губы Андрея дернулись, и тот же рот ответил другим голосом — низким, вибрирующим:
— Все соглашаются. Рано или поздно. Просто нужно показать правильную картинку.
— Ты показало ему его жизнь. Ты думаешь, это сработает? Ты думаешь, он бросит все из-за того, что устал? Ты не понимаешь людей. Мы не так устроены. Мы цепляемся за свое дерьмо, потому что оно наше.
Озеро замолчало. Андрей — или то, что было Андреем, — воспользовался паузой и перевел взгляд на восток. Небо там заметно посветлело, и край камышовой стены уже не был абсолютно черным — он стал темно-серым, с оттенком ржавчины. Рассвет приближался.
— Ты не успеешь, — сказал Андрей. — Скоро солнце. Ты теряешь силу.
— Я не теряю силу. Я просто не люблю свет. Это разные вещи.
— Врешь. Я чувствую. Ты боишься. Когда он резал руку, тебе было по-настоящему больно. Ты не думало, что человек способен на такое.
Озеро не ответило. Андрей улыбнулся — на этот раз своей собственной, кривоватой улыбкой, которую Михей видел сотни раз за кружкой пива.
— Ты выбрало не того мужика, — сказал он. — Надо было брать меня. Я слабый. А он — нет.
— Ты тоже не слабый, — ответило озеро. — Ты просто еще не понял.
И замолчало.
Михей во сне стоял на берегу карьера и смотрел на мальчика, который зашел в воду по пояс.
— Ты — это не я, — сказал он.
— Я — это ты, только без всей шелухи, — ответил мальчик. — Без страха. Без боли. Без злости.
— Злость — это единственное, что у меня осталось.
Мальчик улыбнулся и покачал головой.
— Нет. У тебя есть еще кое-что. Ты просто забыл.
Он протянул руку — и в его ладони что-то лежало. Что-то маленькое, тускло светящееся в сумерках сна. Михей прищурился, пытаясь разглядеть, но не мог. Образ расплывался.
— Что это? — спросил он.
— То, что ты не отдал озеру. То, что ты сохранил. Даже когда резал себя, ты это не тронул. Потому что это — твое. Не его.
Михей хотел спросить еще что-то, но мальчик вдруг пошел рябью, как отражение в воде, и исчез. Карьер исчез. Теплая темнота исчезла.
Остался только голос — женский, злой, разочарованный:
— Ты пожалеешь.
И Михей проснулся.
Он открыл глаза и увидел серое небо. Рассвет еще не наступил, но ночь уже уходила — медленно, неохотно, как вода в отлив. Камыш вокруг лодки проступал из темноты, высокий и неподвижный. Вода была гладкой, как зеркало. Тишина стояла такая, что звенело в ушах.
Михей попытался пошевелиться. Тело болело все — мышцы ныли, спина затекла, шея не поворачивалась. Но хуже всего была рука. Он посмотрел на нее и едва не застонал.
Правая ладонь превратилась в сплошную рану. Кровь запеклась черной коркой, края разреза воспалились и опухли. Пальцы не двигались. Он попробовал сжать их в кулак — не вышло. Рука висела как плеть, тяжелая и чужая.
Но она не светилась. Багрового сияния не было. Он вырезал почти все.
Почти.
Он чувствовал это. Где-то глубоко, под коркой запекшейся крови, под слоем воспаленных тканей, что-то осталось. Что-то крошечное, не больше булавочной головки. Оно не шевелилось, не пульсировало — затаилось. Ждало. Одна-единственная спора, пропущенная второпях. Или намеренно оставленная озером как прощальный подарок.
Михей попытался нащупать осколок стекла, чтобы вскрыть рану снова, но пальцы левой руки не слушались — слишком слабые, слишком дрожащие. Он потерял много крови. Очень много.
— Не советую, — раздался голос Андрея. — Ты едва жив. Если начнешь резать снова — отключишься раньше, чем найдешь ее. И тогда уже не проснешься.
Михей повернул голову. Андрей сидел на корме и смотрел на него. Багровые точки в его зрачках горели ровно, но неярко — как угли, подернутые пеплом.
— Ты все еще там? — спросил Михей.
— Я здесь. Всегда здесь. Просто... немного в меньшинстве.
— Что это значит?
Андрей вздохнул — и в этом вздохе Михею почудилось что-то человеческое. Усталое, раздраженное, но человеческое.
— Это значит, что я борюсь, — сказал он. — Ты показал мне, что это возможно. Там, на дне, я сдался. Мне было страшно, холодно, и я сдался. А ты... ты резал себя заживо. Ради чего? Ради шанса? Ради упрямства?
— Ради дочки, — сказал Михей. — И сына. И жены, какой бы она ни была.
Андрей кивнул.
— Я тоже хочу вернуться. У меня нет детей, но есть девятый «Б», который не сдаст литературу без репетитора. И еще кот. Я его у соседки оставил, она его перекормит.
Михей невольно усмехнулся. Это был Андрей. Настоящий Андрей, пробившийся сквозь толщу чужой воли.
— Как нам выбраться? — спросил он.
Андрей посмотрел на восток. Небо там стало светло-серым, и на фоне этого света проступили дальние холмы — черные, лысые, неприветливые.
— Скоро рассвет, — сказал он. — Оно потеряет часть силы. Не всю, но достаточно, чтобы я смог... сделать кое-что.
— Что именно?
— Не спрашивай. Просто будь готов.
Он замолчал, и багровые точки в его глазах снова вспыхнули ярче. Озеро возвращалось, отвоевывая позиции.
Михей откинулся на борт и закрыл глаза. Рука болела. Спора внутри ждала. Рассвет обещал перемены — но какие?
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))