Голос моей жены доносился из чужой квартиры. Я стоял на лестничной клетке с чужим диваном в руках и слушал, как она зовёт какого-то мужика милым.
Я не должен был там оказаться. Вообще.
Колян, друг мой, попросил помочь перевезти диван. Я согласился — суббота, делать нечего, почему бы не помочь хорошему человеку. Мы загрузили диван в грузовик, доехали до ЖК «Озёрный».
Поднялись на двенадцатый этаж. Лифт не работал. Тащили диван пешком, переворачивали на лестничных пролётах, матерились, останавливались через каждые три этажа. Я шёл первым, спиной вперёд, держал свой край, пот заливал глаза. На площадке одиннадцатого этажа я поставил диван и сказал:
— Всё, давай передохнём. Спина отваливается.
— Давай, — Колян вытер лоб рукавом. — Два этажа осталось. Сейчас добьём.
Мы стояли, переводили дух. И тут дверь квартиры одиннадцать дробь три открылась.
Вышел мужик. В халате. Тёмно-синий, махровый, с капюшоном — явно дорогой, не с рынка. Обычный такой мужик, лет тридцати пяти, с пивным животом, лысоватый, в очках. В одной руке мусорный пакет, в другой — телефон. Он вышел, даже не взглянув на нас с Коляном, и направился к мусоропроводу в конце коридора. Дверь за ним осталась приоткрытой.
И из этой двери донёсся голос.
Женский. Родной. До мурашек знакомый. Голос, который я слышал каждое утро шесть лет подряд. Голос, который будил меня по выходным: «Вставай, кофе остынет». Голос, который желал мне спокойной ночи, даже когда мы были в ссоре. Голос моей жены.
— Милый?
Я замер. Слова застряли в горле. Диван, который я держал, стал вдруг в два раза тяжелее — будто кто-то навалил сверху ещё килограмм пятьдесят. В висках застучало. Сердце бухнуло так, что я услышал его в ушах.
— Эй, ты чего застыл? — спросил Колян. — Пошли, ещё два этажа.
Я не ответил. Я медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел в щель приоткрытой двери.
Квартира светлая, с новым ремонтом. На полу ламинат, на стенах дурацкие фотообои — пальмы на закате. На полу валялись коробки из-под пиццы — две штуки, одна на другой. На вешалке у входа висела мужская куртка — чёрная, кожзам, с потёртым воротником.
А на диване — чужом диване, не нашем, сером, угловом, с разбросанными подушками — поджав ноги, сидела моя жена.
В халате. В чужом халате. Тёмно-синий, махровый, с капюшоном, точно такой же, как у мужика, только женский вариант. Она сидела, попивала чай из большой белой кружки и смотрела в телефон. Волосы распущены — она никогда не распускала волосы дома, всегда собирала в пучок, говорила, что мешают. Без макияжа. Домашняя. Расслабленная. Так она выглядела только в нашей квартире, когда думала, что никто не видит. Так она выглядела, когда была собой.
Но это была не наша квартира.
Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. Она поднесла кружку к губам, отпила, потом поставила кружку на подлокотник дивана, рядом с пультом от телевизора. Потянулась. Зевнула. Потом крикнула в коридор:
— Милый, ты скоро? Я чайник поставила!
И этот голос. Мой родной голос. Звал милым какого-то мужика в халате. В чужой квартире. В чужом районе. В субботу. В обед.
Колян за моей спиной что-то говорил — я не слышал. Я поставил диван на пол. Выпрямился. И в этот момент мужик вернулся от мусоропровода.
Он шёл по коридору, насвистывая что-то под нос, и остановился, увидев меня. Я стоял прямо напротив его двери. В упор смотрел внутрь его квартиры. Он нахмурился, поправил очки.
— Вы кто? — спросил он. — Вам чего? Вы к кому?
Я не смотрел на него. Я смотрел на неё. Она услышала его голос, подняла глаза от телефона, улыбнулась — и тут увидела меня. В дверном проёме. За спиной её любовника. Грязного, потного, в робе, с руками, которые только что тащили чужой диван.
Улыбка сломалась. Не погасла — именно сломалась. Сначала неверие — она моргнула, думала, показалось. Потом узнавание — зрачки расширились. Потом ужас — чистый, животный, который не спрятать. Кружка в её руке дрогнула, чай выплеснулся на халат, на диван, она даже не заметила. Просто сидела и смотрела на меня, как на привидение.
— Кто это? — спросил мужик, переводя взгляд с меня на неё и обратно. — Лера, ты его знаешь? Что происходит?
Лера. Он назвал её Лера. Мою жену зовут Валерия, но для всех она Лера. А для меня — Лерочка. Леруся. Родная. В его голосе это звучало обыденно. Привычно. Как будто он звал её так сто раз. Каждое утро. Каждый вечер.
— Это… — она открыла рот, но слова застряли. Она просто смотрела на меня, и лицо у неё было белое как мел. Губы дрожали. Она попыталась встать, запуталась в халате, опять села.
— Я муж, — сказал я. Голос был чужой. Хриплый. Как будто не мой. — Я её муж. А ты, видимо, тот, к кому она ездит «к подруге» по выходным.
Он смотрел то на меня, то на неё. В глазах — паника пополам с растерянностью. Он явно не знал. Она ему не сказала. Или сказала, что разведена. Или что муж в командировке. Или что одинокая. Теперь это не имело значения.
— Подожди, — сказал он, выставляя руку вперёд, как будто защищаясь. — Я не знал. Она говорила, что свободна. Говорила, что живёт одна. Я правда не знал. Я бы никогда…
— Теперь знаешь, — сказал я.
Я переступил порог. Вошёл в квартиру. Она сжалась на диване, подтянула колени к груди, как будто пыталась стать меньше. Я огляделся. На кухонной стойке — две чашки, открытая пачка печенья, сахарница. На подоконнике — герань в горшке. В углу — мужские гантели. На спинке стула висел её бюстгальтер. Я узнал его. Чёрный, с кружевом. Она купила его месяц назад, сказала — для меня. Выходит, не для меня.
— Ты как здесь оказался? — прошептала она, наконец обретя голос. — Ты должен быть… ты же…
— На работе? — я усмехнулся. — Должен. Но Колян попросил помочь. Диван перевезти. А тут — ты. В халате. С чаем. С мужиком. В его квартире.
Она закрыла лицо руками. Халат — чужой, махровый — сполз с плеча, она даже не поправила. Мужик стоял у двери, не зная, куда деваться. Колян за моей спиной тихо матерился и, кажется, уже жалел, что вообще попросил меня о помощи.
Я подошёл к дивану. Взял кружку, из которой она пила. Повертел в руках. Белая, с надписью «Лучшей». Поставил обратно.
— Собирайся, — сказал я.
— Что?
— Собирай вещи. Всё, что здесь твоё. Трусы, лифчики, зубную щётку, зарядку. И поехали.
— Куда?
— К твоей матери. Поживёшь пока у неё. А я поживу один.
— Я…
— Быстро.
Она встала, шатаясь, и начала метаться по комнате. Открыла шкаф — там висели её вещи. Она сдёргивала платья с вешалок, бросала в пакет. Потом побежала в ванную — я слышал, как она гребёт с полки кремы, флаконы, расчёски. Мужик отошёл к окну и стоял, отвернувшись, глядя на стройку за окном. Он не пытался её остановить. Не пытался ничего объяснить. Просто молчал. И правильно делал.
Через пять минут она вышла в коридор с пакетом в руках. Одетая кое-как — джинсы, футболка, чужая куртка поверх. Глаза красные.
— Я готова.
Я посмотрел на мужика. Он всё ещё стоял у окна.
— А ты, — сказал я ему, — живи спокойно. Я к тебе претензий не имею. Ты, может, правда не знал.
Он кивнул, не оборачиваясь.
Я взял её за локоть и вывел в подъезд. Она спотыкалась на ступеньках, пакет рвался. Мне было все равно.
— Как давно это?
— Полтора года.
На площадке пятого этажа она попыталась вырвать руку.
— Дай я сама. Ты мне руку сломаешь.
Я развернулся и посмотрел на неё. На эти красные глаза. На тушь, которая потекла по щекам.
— Полтора года, — сказал я. — Ты полтора года ездила сюда. Спала с этим в пальмах. И после этого возвращалась домой, целовала меня и говорила «спокойной ночи». Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Я…
— Молчи. Просто молчи. Я сейчас скажу, а ты послушаешь. Ты больше не моя жена. Всё. С этой секунды. Завтра подаю на развод. Квартира остаётся мне — она куплена до тебя. Машина тоже. Из вещей заберёшь только то, что покупала сама — там пара коробок наберётся. Остальное — моё. Как и моя жизнь, которую ты у меня украла.
— Дай мне объяснить.
— Нечего объяснять. Ты спала с мужиком. Всё. Точка.
Мы вышли на улицу. Я открыл дверь своей машины, посадил её на пассажирское сиденье.
— Куда ты меня везёшь?
— К матери. Или куда хочешь. Мне плевать. Но в моём доме тебя больше не будет.
Я завёл мотор и рванул с места. Она сидела, вжавшись в сиденье, и молчала. Пакет с вещами лежал у неё на коленях. Из него торчал край чужого халата. Я опустил стекло и на полном ходу выдернул этот халат из пакета, выбросил в окно. Он мелькнул синей тряпкой и улетел в лужу.
— Ты что делаешь?!
— Пусть валяется.
Мы доехали до дома её матери за двадцать минут. Я не сказал больше ни слова. Она тоже. У подъезда я заглушил мотор и открыл дверь с её стороны.
— Выходи.
— Мы ещё поговорим?
— Нет. Мы уже поговорили. Заберешь вещи из моей квартиры в течение недели. Ключи оставишь на тумбочке. Если что-то забудешь — я выкину.
Она вышла. Постояла, глядя на меня. Я не отвёл взгляд. Она развернулась и пошла к подъезду. Я захлопнул дверь и дал по газам. И впервые за за всё время почувствовал не злость. Пустоту.