К середине сентября дачное товарищество «Берёзка» опустело. Соседи разъехались, кто в выходные, кто в понедельник. Последней собиралась Зоя Степановна с четвёртого участка: упаковала банки с вареньем, сняла занавески с окон, постояла у забора.
— Алис, поедешь?
— Не сегодня, — ответила Алиса Николаевна, не поднимая глаз от грядки.
Зоя постояла ещё немного. Потом уехала.
Когда Гены не стало в феврале, в снегу, Зоя была рядом с Алисой весь тот день, держала её за руку. С тех пор звонила каждый день: ну, как ты? Ну, держишься? В мае Алиса сказала, что поедет на дачу, пока тепло. Зоя не стала спорить.
Дача была куплена в семьдесят третьем. Шесть соток, маленький домик с верандой, старая яблоня, которую Гена посадил в первое же лето, когда ещё всё только начиналось. Той осенью яблоня держала последние плоды, скукоженные, подмороженные, с тёмными боками. Алиса собирала их в фартук и несла в дом. Варенья делать не хотелось. Просто, чтобы не пропали. Они с Геной всегда так делали.
Транзистор «Спидола» бормотал с подоконника что-то про Съезд народных депутатов. Алиса его почти не слушала, включала фоном, чтобы не так тихо было.
Зоя приезжала по воскресеньям. Привозила в термосе молоко от козы Маруси, сыр в тряпочке, иной раз, пирожки с картошкой. Ставила всё на стол и первым делом шла к печи: не накоптила ли, не дымит ли.
— Ты вьюшку не закрывай раньше времени, — говорила каждый раз.
— Знаю, — отвечала Алиса.
— Знаешь. — Зоя ставила чайник. — Гена под конец сказал мне: присмотри за ней, Зой. Вот я и приглядываю.
— Он тебя попросил?
— Попросил.
Алиса промолчала. Поставила на стол крыжовниковое варенье, июльское, последнее, что закатали вместе. Зоя разлила чай, и они сидели так, как умеют сидеть только люди, которые давно знают друг друга: без спешки, без обязательного разговора.
В последнее воскресенье сентября Зоя уезжала поздно. Она всегда затягивала с отъездом: то перемоет посуду, то обойдёт участок, проверит, всё ли закрыто. Алиса уже и не отговаривала.
— Печку Фёдора Ивановича помнишь? — сказала Зоя, стоя у забора с сумками. — Он тоже один зимовал. Закоптился однажды. Ничего, жив.
— Зой, иди уже.
— Иду. Только ты слушай, я звонить буду.
— Ты каждый день звонишь.
— Ну и буду.
Зоя уехала. Алиса постояла у ворот, пока не стих звук мотора. На улице стало тихо, только ворона кружила в яблонях, что-то искала, роняла листья.
Она вернулась в дом, налила чаю из остывшего чайника. Включила «Спидолу». Передавали что-то про забастовки шахтёров, Кузбасс, Донбасс, требования. Алиса прошлась по комнате и остановилась у гвоздя, на котором с весны висела Генина рабочая куртка. Дачная, пропитанная запахом смолы и опилок. Он всегда говорил, выброшу, когда куплю нормальную. Не купил.
Алиса выключила «Спидолу».
За окном смеркалось быстро. Огни в соседних домиках не горели. В «Берёзке» из октябрьских постояльцев оставалась только она.
Она думала иногда: зачем сидит? В городе квартира, соседки, бывшие коллеги по библиотеке, звали заходить. Но в городе было Генино кресло у окна. Генина кружка с щербиной. Книги на полке, которые она пока не убрала и не знала, когда уберёт.
Здесь, на даче, был только его голос в памяти, как он ругался на сорняки, как пел под нос «Подмосковные вечера», перекапывая грядки. Это было терпимее.
Кот пришёл в первых числах октября.
Алиса вышла утром подбросить дров и увидела его у крыльца. Серый, полосатый, большой. Жёлтые глаза, немигающие, внимательные. Сидел и смотрел с таким видом, будто давно уже всё решил и ждал только, когда она выйдет.
— Ты чей? — спросила Алиса.
Кот молчал.
«Берёзка» стояла пустой. Ближайший жилой дом, через три участка, там старик Фёдор Иванович, но он летом, а теперь уж нет. Откуда кот взялся, непонятно.
Алиса принесла блюдце молока. Кот подошёл, поел и снова сел. Смотрел.
Она закончила с дровами, вернулась в дом. Думала, убежит. К вечеру кот сидел у крыльца на прежнем месте.
Так повторялось несколько дней. Кот приходил с утра, уходил к обеду, возвращался под вечер. Алиса разговаривала с ним, сперва так, мимоходом, одно-два слова. А потом уже подолгу. Рассказывала про Гену: как познакомились в шестьдесят девятом, он тогда работал в городском архиве, она в библиотеке на Советской, как ездили первые годы на эту дачу с одними граблями и энтузиазмом, как он смеялся над её клубникой, которая почему-то всегда вырастала кривой.
Кот слушал. Не вставал, не отворачивался. Только иногда прищуривался от ветра.
— Странный ты, — говорила Алиса.
Кот не возражал.
Зоя в очередной приезд увидела его у ступенек и поджала губы:
— Откуда такой взялся?
— Пришёл.
— Ничейный?
— Похоже.
— И что теперь? — Зоя покормила кота кусочком пирожка, посмотрела, как он ест. — Заберёшь в город?
— Не знаю ещё. — Алиса смотрела на него из окна. — Он как-то сам, по-моему, решит.
Зоя ничего не ответила. Только налила коту немного молока из своего термоса. Пальма, Зоина рыжая дворняга, понюхала кота с безопасного расстояния и ушла лежать к машине.
В середине октября ударило холодами. Алиса стала топить печь по вечерам. Гена всегда делал это сам: проверял тягу, дожидался, пока угли совсем осядут, закрывал вьюшку точно в нужное время. Точнее, раньше, он.
Алиса делала как умела. Раз, ничего. Два, ничего. Привыкала.
Вечером двенадцатого октября, она потом точно вспомнила число, потому что это было на следующий день после приезда Зои, кот не пришёл. Алиса ждала до темноты: нет. Вышла на крыльцо, послушала. Ветер шевелил сухие листья в соседском саду. Ворота на всех участках, закрытые, замки, навесные, тёмные.
Ладно. Значит, ушёл.
Она вернулась, подбросила дров, потрогала бок печи, горячий, хорошо, и закрыла вьюшку. Может, чуть раньше, чем надо. Ну, ничего.
Накрылась двумя одеялами. Транзистор выключила. Тихо было совсем.
Снилось что-то смутное. Гена, кажется. Что-то говорил, но она не слышала что. А потом, мяукнуло. Громко, прямо над ухом. Прямо у изголовья.
Алиса открыла глаза.
Голова гудела. Тошнило. Комната медленно плыла по кругу, будто она лежала не на кровати, а на плоту.
Кот стоял у двери.
— Ты откуда здесь, — прошептала она, — я же закрыла...
Она не договорила. Поднялась, ноги не держали, пришлось взяться за спинку кровати. Добралась до двери, толкнула её. Из сеней хлынул холод. Алиса спустилась по трём ступенькам во двор и опустилась прямо на землю.
Запах воздуха, холодный, прелый, осенний, был как удар.
Она сидела на земле в ночной рубашке и дышала. Кота рядом не было.
Пальма за Зоиным забором заскулила, потом залаяла, жалобно, всё настойчивее. Через несколько минут окна у Зои осветились. Ещё через минуту Зоя стояла у калитки в пальто поверх халата, со свечой в руке.
— Алиса! — крикнула она. — Алис, что случилось?
— Вьюшку закрыла, — сказала Алиса. — Рано, наверное.
Зоя всё поняла сразу. Не стала спрашивать больше. Добежала до соседней улицы, где у Нины Петровны был телефон, вызвала скорую.
Врач в районной больнице сказал: повезло. Ещё час, другой разговор. Алиса это восприняла спокойно. Она тогда многое воспринимала спокойно.
Зоя приехала к ней назавтра, с яблоками и молоком. Сидела у кровати молча, держала её за руку. Это было лучше любых слов.
Домой Алиса вернулась через три дня. Дом Зоя проветрила, протопила заново, правильно, не торопясь.
— Там кот, — сказала Алиса, едва зайдя на участок. — Он был внутри, Зоя. Я сама видела. Стоял у двери. А окна были закрыты.
— Ну, Алис...
— Зоя. Я видела.
Зоя помолчала. Потом сказала:
— Угарный газ — там и не такое примерещится.
— Может.
Алиса не спорила. Она и сама не была уверена. Только вот окна, она проверила потом, все были закрыты. И дверь из сеней тоже.
Кот вернулся через неделю.
Сидел на нижней ступеньке, на своём обычном месте. Смотрел на неё с видом существа, которое никуда особо и не уходило, просто было по своим делам.
— Явился, — сказала Алиса.
Кот помолчал. Потом встал, потянулся и пошёл к миске.
Она дала ему имя в тот же день, Дымок. За то, что из дыма вытащил. Или нет. Она всё ещё не была уверена.
В ноябре Алиса уехала в город, взяла Дымка с собой, в корзинке из-под вещей, в электричке. Он сидел тихо всю дорогу. Смотрел в окно на уходящие за горизонт поля.
Соседки в подъезде спрашивали: откуда кот? Алиса говорила: нашла на даче. Больше не объясняла.
Как объяснишь.
Дымок прожил у неё двенадцать лет. Спал в ногах. Приходил по утрам к завтраку. Иногда ночами садился у изголовья и смотрел в темноту, туда, куда она не смотрела.
Откуда он взялся той осенью, Алиса Николаевна так и не узнала.
Вы бы рассказали такое, или оставили при себе? О коте, да, рассказывала: нашла на даче. А вот о той октябрьской ночи молчала больше тридцати лет. Слишком похоже на сказку, слишком трудно объяснить. Я её понимаю.
Если эта история вас зацепила, подпишитесь: здесь истории, в которых что-то остаётся без объяснения. Иногда это честнее.