Колонна из трёх «Газелей» выехала из переулка у Павелецкого вокзала. Дворники шаркали по стёклам — начинался мелкий, противный дождь, который в Москве называют «морось». Асфальт блестел, отражая редкие фонари. Максим вёл вторую машину — руки на руле, глаза в зеркала, зверь внутри настороже, каждый мускул напряжён, как струна. Лина сидела на пассажирском сиденье, чуть развернувшись к окну, чтобы лучше видеть. Её ноздри раздувались — она нюхала ночь.
— За нами хвост, — сказала она через минуту. Голос спокойный, будничный, как у таксиста, который сообщает о заторе. — Белая «Волга». Салон тонирован. Двое в салоне, может, трое.
Максим глянул в боковое зеркало. «Волга» — старенькая, но ухоженная, с затемнёнными стёклами — держалась метрах в пятидесяти, не приближаясь, не отставая. Он сжал руль так, что когти вылезли из-под ногтей на миллиметр — сам того не заметив. Выдохнул. Спрятал когти.
— Вижу, — сказал он. Отстегнул рацию с пояса, нажал кнопку. — Григорий, у нас гости. Белая «Волга», сзади.
Рация зашипела, потом прорезался голос старого волка — хриплый, спокойный, без паники:
— Знаю. Не останавливайтесь. Увожу за собой.
Первая машина — Григорий за рулём — резко свернула вправо, на Товарищеский переулок, мигнув аварийкой. «Волга» пошла за ней, вильнув хвостом на мокром асфальте.
— Не оторвутся, — сказала Лина. Она смотрела в окно, пока белая машина не скрылась за углом. — В «Волге» оборотень. Чужой. Пахнет как охотник.
— Серебро? — спросил Максим.
— Нет, — Лина покачала головой. Её лицо в свете приборов было бледным, глаза — чёрными, как два угля. — Скорее, зверь на поводке. Они их дрессируют. Берут щенков у наших, выкармливают ненавистью, натаскивают на стаи.
Максим промолчал. Он знал об этом. Слухи ходили по всем подвалам Москвы: охотники научились вербовать молодых оборотней, отбитых от родителей, превращать их в оружие против своих. Это было страшнее серебра. Серебро можно переплавить, от него можно спрятаться. А предательство лечится только смертью.
Он прибавил газу. «Газель» завыла дизелем, подпрыгнула на выбоине и рванула вперёд, к Каширскому шоссе. Дождь усилился, забарабанил по крыше. Стёкла запотели, пришлось включить обдув. Звёзды над Москвой были спрятаны за низкими облаками — единственное преимущество этой ночи: не полнолуние, трансформация не так жжёт, зверь не так рвётся наружу.
Они доехали до пункта назначения — заброшенной стройки в Бутово, за бетонными блоками и пирамидами песка, — без приключений. Вокруг — ни души. Только запах свежего цемента, гнилых досок и давно не мытых людей, которые здесь прятались.
Максим заглушил двигатель, выключил фары. Тишина была плотной, давящей, как вода на глубине. Лина выскользнула из машины, присела, проверяя окрестности. Через минуту вернулась.
— Никого, — сказала она. — Только крысы.
Развернув «Газель», они покинули стройку, оставив груз в кузове. Максим уже понимал, что этот заказ был не просто заказ, а приманка для них.
Григорий приехал через полчаса. «Газель» подъехала к подвалу с другой стороны, с тремя фонарями разбитыми и одним горящим. У машины было пробито левое заднее колесо — оно хлопало по асфальту, как рваный ботинок. На боку — глубокая царапина, будто кто-то прошёлся ножом по металлу. Или когтями.
Григорий вылез из-за руля. Он был бледен, но цел. Только левая рука висела плетью — вывихнута или сломана. Он прижимал её к груди, и в свете фар было видно, как дрожат пальцы.
— Отбился, — сказал он коротко, ни к кому не обращаясь. — Но они узнали место. Завтра уходим.
Стая собралась вокруг него. Олег, Светлана, Борис, Вера, ещё двое — Сергей и Настя, которые прибились к ним прошлой зимой. Все молчали. Только дождь шумел по пластиковым вёдрам и листам рубероида.
— Почему? — спросил Олег. Его глаза были испуганными, как всегда, но в голосе прозвучала горечь. — Мы здесь уже год. Всё наладилось. Работа есть, крыша над головой, клиенты…
— Потому что охотники теперь знают, где мы прячемся, — перебил Григорий. Голос его был резким, как удар хлыста. — Раньше их интересовал только товар. Они нападали на колонны, на грузы. А сегодня они шли за мной. Лично за мной. Они меня узнали. У них были мои фотографии.
Стая заворчала — низко, угрожающе. Максим почувствовал, как у него внутри поднимается зверь, требует выйти, найти охотников, разорвать их в клочья. Он подавил это усилием воли. Не время.
— Они узнали не только меня, — продолжал Григорий. — Они знают всех. У них есть досье. Снимки, имена, адреса. Кто-то продал нас.
— Предатель? — спросила Лина. Её голос был холоден, как лёд.
— Или случайность. — Григорий пожал плечами здоровым плечом. — Неважно. Важно, что мы стали мишенью. Завтра с утра они могут прийти сюда. С автоматами, с серебряными пулями. Мы не готовы к обороне. У нас нет укреплений, нет пулемётов, нет бронежилетов. Есть только подвал с одной лазейкой.
— И когти, — сказал Максим.
— Когти против тепловизоров и снайперских винтовок? — Григорий усмехнулся, но усмешка была горькой, и в ней не было веселья — только усталость. — Не рискуй, мальчик. Ты умрёшь красиво, но глупо. А нам нужны живые.
Он обвёл стаю взглядом. Все опустили глаза. Только Лина смотрела прямо — не отводя взгляда, не моргая.
— Есть один вариант, — сказала она. — Я слышала, в Южном Бутове сдают подвалы в новых домах. Там ещё нет людей, коммуникации не доделаны, строящиеся высотки. Можно забиться туда до весны. Место глухое, охотники туда не сунутся — стройка, кругом гастарбайтеры, милиция не любит туда соваться без дела.
— А весной? — спросил Борис. Он стоял в стороне, прислонившись к подгнившей доске, и курил — дым уходил в чёрное небо, смешиваясь с дождём.
— А весной придумаем что-нибудь, — ответила Лина твёрдо. — Лучше менять места каждые полгода, чем лежать в земле с серебряной пулей в затылке. Или в сердце. Или в глазу.
Григорий посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах, выцветших, с желтизной старого зверя, мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, благодарность, может быть, грусть.
— Ты умная девочка, — сказал он. — Слушайте её.
Он повернулся к стае, которая стояла полукругом — восемь оборотней в потрёпанной одежде, с лицами, освещёнными только тусклым светом фар и далёкими огнями стройки.
— Мы уходим сегодня, — сказал он. — Собирайте вещи. На сборы — два часа. Берём только то, что можно унести в руках. Остальное — сжечь или бросить. Никаких записей, никаких фотографий, никаких документов. Ничего, что может нас выдать.
— А товар? — спросил Олег. — Лекарства, серебро?
— Заберём, — ответил Григорий. — Лекарства пригодятся. Серебро расплавим и сделаем пули. Всё остальное… — он махнул рукой. — Всё остальное — это просто вещи. А жизнь — она одна.
Стая разбрелась по подвалу. Слышались шаги, глухие удары — вещи бросали в мешки. Шуршали пакеты, звякали банки с консервами. Кто-то всхлипнул — Вера, молодая рыжая оборотень, которая считала этот подвал домом. Борис обнял её, что-то прошептал. Вера кивнула, вытерла глаза рукавом.
Максим стоял у входа, смотрел в ночь. Дождь перестал так же внезапно, как начался. Лужи блестели, отражая далёкие звёзды — редкие, бледные точки сквозь разрывы в облаках. Где-то там, за стройкой, за многоэтажками, за МКАД, лежала Москва — равнодушная, огромная, чужая. Она приняла их год назад. Теперь она их выталкивала. Как выталкивает всё чужеродное — медленно, но неумолимо.
— Не грусти, — сказала Лина, подходя сзади. Она положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но твёрдыми, как сталь. — Это не конец.
— Я знаю, — ответил Максим. — Просто… я думал, что здесь мы останемся надолго. Что Москва — это место, где можно остановиться.
— Глупый, — она тронула его за плечо, слегка, почти ласково. — Мы — волки. Наше место — везде и нигде. Дом там, где стая. Не там, где бетон и трубы.
Она ушла собирать вещи, а Максим остался стоять, вдыхая запах ночи — мокрого бетона, мазута, свободы. И где-то далеко, за городом, за лесами, за горизонтом, взошла луна — тонкий серп, похожий на след когтя на небе.
Через два часа три «Газели» с погашенными фарами выехали со стройки. Они двигались медленно, без света, ориентируясь только на чутьё. Они везли восемь оборотней, мешки с лекарствами, кусок серебра в свинцовой оболочке и надежду — ту самую, которая умирает последней. Впереди был новый подвал. Новые правила. Новая жизнь. Новые опасности.
Позади оставался пепел сгоревших записей и фотографий. И запах предательства — острый, металлический, въедливый, — который ещё долго будет преследовать их по ночам, просачиваясь в сны и заставляя просыпаться с криком, зажатым в горле.
Максим вёл вторую машину. Рядом, свернувшись на сиденье, дремала Лина. Он смотрел на дорогу, на убегающую назад разметку, и думал: «Сколько ещё раз мы будем так уходить? Сколько ещё подвалов сменим, пока не найдём своё место?»
Ответа не было. Только луна в зеркале заднего вида — тонкая, острая, как коготь.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало тут
продолжение тут