Тамара продолжала резать лук. Стук. Стук. Стук. Глаза слезились.
– В наше время, – начала Раиса и села за стол, – жена мужа кормила. Какой бы ни был. Мой Петя, царство небесное, мог прийти в три ночи, а я вставала и грела ему ужин. Потому что так положено.
– Петр Семенович зарплату вам отдавал? – Тамара сдвинула лук в миску и начала чистить морковь,
Раиса моргнула не сразу.
– При чем тут зарплата?
– При том, что Петр Семенович приносил деньги домой. Верно? В семью. А не раздавал их по маминой указке.
Раиса выпрямилась на стуле.
– Лариса одна с ребенком! У нее Сашенька, ему одиннадцать лет, мальчику нужно...
– Лариса работает менеджером в салоне мебели. Зарплата тридцать пять тысяч плюс проценты за продажи. Алименты от Виктора двенадцать тысяч. Это я знаю, потому что она сама рассказывала на вашем дне рождения, кстати, в марте.
Раиса не помнила.
– В семье все должны помогать друг другу! – Раиса повысила голос на полтона.
Тамара положила нож, вытерла руки и повернулась к свекрови и прищурилась.
– А я согласна. Вот и помогайте! Вот и кормите его!
Раиса онемела от удивления, и резко встала, дернув передник.
– Ты еще пожалеешь об этих словах. Из-за каких-то денег семью рушишь!
– Раиса Федоровна, – Тамара снова взяла нож, – семью рушит тот, кто выносит из нее деньги. А не тот, кто это замечает.
Свекровь ушла, хлопнув дверью. В прихожей качнулась вешалка, куртка Геннадия упала на пол. Никто ее не поднял.
А Тамара спокойно терла морковь на кухне. Только терка скрипела на столе громче, чем нужно, и один раз она задела костяшкой о металл. Не больно. Просто заметно. Она глянула на царапину и продолжила.
***
В субботу Геннадий уехал к матери.
Собрался без единого слова. Достал из шкафа чистую рубашку, положил в пакет зубную щетку. Тамара наблюдала, как он топчется в коридоре, и ничего не сказала. Только когда он уже дошел до двери, бросила вдогонку:
– Ботинки о тряпку вытри. Грязь несешь.
Он вытер. И ушел.
Мать встретила его кислыми щами. Не потому что любила кислые, а потому что квашеная капуста у нее была бесплатной. Стол накрыла по - простому для двоих: старые тарелки с трещинами, ложки из разных наборов, хлеб нарезан толсто, по-деревенски.
– Садись, сынок. Мать-то тебя накормит. Не как некоторые.
Геннадий сел. Щи были горячие и ужасно жидкие: много воды, мало мяса. Он зачерпнул ложкой, поднес ко рту и задержался. Что-то не давало начать есть.
– Ешь давай, остынет, – Раиса сидела напротив и не сводила с него глаз.
Он ел, а мать комментировала:
– Тамара твоя совсем обнаглела. Мужика кормить не хочет. Я тебе говорила, не женись на ней. Я говорила? Говорила. Ты не слушал. Вот теперь расхлебывай.
Геннадий жевал капусту и не отвечал.
– А Лариска, между прочим, благодарна. Она тебе спасибо сказала? Сказала. Потому что понимает смысл жизни. Не то что эта твоя.
– Мам, – Геннадий положил ложку, – а что у Ларисы случилось-то? Конкретно?
– В каком смысле?
– Ну, зачем ей деньги срочно понадобились.
Раиса встала и начала убирать со стола.
– Ты что, маме не веришь?
– Верю. Просто спрашиваю.
– У нее расходы большие, Геночка. Ребенок. Школа. Одежда. Ты же не хочешь, чтобы твой племянник ходил в рваном?
Больше ничего конкретного Геннадий не услышал. Раиса переключилась на другое: потолок испортился, соседка сверху заливает, в подъезде опять бросили окурки. Обычный набор. Он кивал и не слушал.
***
Вечером, когда мать ушла к соседке Нине Ивановне, Геннадий сидел на диване и листал телефон. Лариса так и не перезвонила.
Зато в мамином телефоне, который лежал на тумбочке у входа, мигнуло уведомление. Телефон Раисе купили два года назад, «чтобы быть на связи». Мать умела только звонить и брать трубку. Фотографии, сообщения, значки на экране были для нее китайской грамотой.
Он не собирался туда заглядывать. Но экран загорелся сам, и он прочитал автоматически, как читают рекламу на стене: не специально, а потому что глаза уже наткнулись.
Фотография. Лариса за столиком с белой скатертью. Перед ней тарелка с чем-то красиво разложенным, рядом бокал. На заднем плане пальма в кадке и стена с кирпичной кладкой. Ресторан. Подпись: «Наконец-то, отпуск!»
Под фото три сердечка. Дата: вчера.
Геннадий взял мамин телефон и листнул вверх. Еще фото. Лариса на набережной в новом платье, Лариса с коктейлем, Лариса перед входом в спа-салон. Все за последнюю неделю.
Он положил телефон обратно. Аккуратно, точно на то же место.
Щи в желудке стали тяжелыми, аж затошнило.
Утром он не выдержал и сказал матери:
– Мам, давай Лариске вместе позвоним.
– Зачем?
– Узнать, как у нее дела.
Раиса набрала номер и включила громкую связь. На этот раз Лариса ответила сразу.
– Мамочка! Привет!
На фоне гудело что-то: музыка, шум воды, не разобрать.
– Доченька, как ты?
– Все отлично, мам! Спасибо за помощь, ты не представляешь, как вовремя!
– Лар, – Геннадий наклонился к телефону, – привет. Это я.
Пауза длиной в полторы секунды.
– О, Генка! Привет! Спасибо огромное, правда! Выручил!
– С чем выручил-то?
Снова пауза. Короче первой, но Геннадий успел ее заметить.
– Ну, мама же говорила. Расходы, то-се. Ладно, мне бежать надо, целую всех!
Гудки.
Раиса убрала телефон и пошла на кухню.
– Вот видишь, – бросила она через плечо, – помогли, и девочке полегчало.
Геннадий не двинулся с места. За стеной мать загремела посудой. Он разглядывал свои руки. Большие, рабочие. Этими руками он каждый день поднимал ящики на складе, по двенадцать килограммов каждый, по сорок штук за смену.
И почему-то сейчас ему казалось, что самое тяжелое, что он поднял за последние дни, это трубку телефона.
***
Он вернулся домой в воскресенье вечером.
Ключ повернулся в замке. В квартире было тихо. Антон сидел в своей комнате, через стену слышался стрекот клавиатуры. Тамары в коридоре не было.
На кухне горел свет, и Геннадий остановился на пороге.
Стол был пустой. Чистая клеенка, ни тарелок, ни чашек. Только тетрадка. Зеленая, в клетку, с загнутым уголком, которую Тамара доставала и убирала обратно в тот вечер. Теперь она лежала раскрытая посередине стола.
Он сел и заглянул в нее..
«Зарплата Г.: 87 000»
«Зарплата Т.: 42 000»
«Итого: 129 000»
Ниже: расходы. Коммуналка: 8 200. Кредит за стиральную машину: 4 700. Продукты: 32 000. Антон (школа, проезд, обеды): 11 000. Телефоны: 1 400. Лекарства (мама): 6 500. Бытовое (средства, мелочи): 3 500.
Внизу итог: «Остаток: 61 700».
А еще ниже, отделенное чертой, другим цветом ручки. Синей вместо черной. Значит, дописано позже.
«Антон. Лагерь. IT-смена. Август. 78 000 руб.»
«Накоплено за 5 месяцев: 12 000 + 14 000 + 15 500 + 18 000 + 19 500 = 79 000».
Цифры были неровные. Видно было, что каждый месяц сумма менялась. Где-то удалось отложить больше, где-то меньше. Один месяц Тамара подписала сбоку: «мамины лекарства дороже, отложила меньше». Другой: «без парикмахерской, сама подстриглась».
Последняя строчка: «78 000. Август. Антон».
Перечеркнуто. Одной линией, ровной, без нажима.
Геннадий не включил верхний свет. Настольная лампа горела желтым пятном на клеенке. Тикали часы над дверью. Холодильник гудел. Из комнаты Антона по-прежнему доносился стрекот клавиш: парень учил себя программировать сам, бесплатно, по видео.
Потому что лагерь, где учили по-нормальному, стоил 78 тысяч.
А они превратились в ресторан на набережной, в коктейли и в новое платье Ларисы.
Геннадий вспомнил фразу матери: «Семья должна помогать друг другу». И впервые подумал, а какой семье он помог? Той, где его жена пять месяцев считала каждую тысячу и стриглась сама, чтобы сын поехал в лагерь? Или той, где его сестра фотографировалась с бокалом вина на фоне пальмы?
Он сидел долго. Провел ладонью по странице, будто мог стереть перечеркнутую строчку. Не мог.
Тамара пришла в девять с пакетами из магазина.
Она зашла на кухню, увидела Геннадия за столом и тетрадку перед ним. Остановилась на секунду, поставила пакет на пол и начала разбирать продукты: молоко убрала в холодильник, хлеб в хлебницу, лук сунула в нижний ящик.
Антон заглянул на кухню, окинул взглядом отца, мать, тетрадку и ушел к себе, ничего не сказав.
Тамара достала три тарелки. Поставила на стол: одну перед Антоновым местом, одну перед собой, одну перед Геннадием.
Он уставился на третью тарелку и не двигался.
Тамара подогрела борщ.
– Антон! – крикнула она в сторону комнаты. – Ужинать давай.
Парень пришел, сел. Тамара разлила борщ. Сначала Антону. Потом себе. Поставила кастрюлю на подставку, взяла половник и налила Геннадию. Последнему.
Никто не произнес ни слова.
Геннадий взял ложку, подержал ее над тарелкой и не начал есть. Ждал, пока Тамара сядет. Она села.
– Я верну. Все верну до августа.
Тамара не ответила. Отломила хлеб. Тонкий кусок, полупрозрачный, как всегда.
Антон перевел глаза с матери на отца. Надел наушники, снял и положил рядом с тарелкой. Ели они молча.
Борщ был горячий. За окном стемнело, и в стекле отражалась кухня: три человека за маленьким столом, три тарелки, хлеб на доске. Обычный вечер воскресенья. Ничего такого.
Только порядок, в котором Тамара разлила борщ, говорил многое. Сыну. Себе. Ему. Она надеялась, что теперь все изменится, что муж все понял и осознал. Что ж, время покажет...
автор Даяна Мед