Я не знаю, кто из них был прав. Думаю, вы решите сами.
Тамара выключила конфорку и сняла фартук. Повесила на крючок у двери, расправила углы. Привычка, над которой муж двадцать лет посмеивался: кто гладит фартук, Тома?
Кухня в их двушке на Чкалова была маленькая, шесть с половиной метров. Холодильник гудел, за окном грохотали машины, на подоконнике подсыхала петрушка в стакане с водой.
Обычный вечер вторника, ничего такого.
Геннадий пришел в половине восьмого. Ботинки скинул у порога, куртку бросил на вешалку мимо крючка. Тамара слышала: он всегда промахивался, куртка сползала, и он подбирал ее со вздохом, будто это не он, а куртка виновата.
На холодильнике третью неделю висела записка: «Гена, запишись к зубному». Он прошел мимо и не заметил. Как не замечал и предыдущие две записки, которые Тамара уже выбросила.
– Тома, борщ есть?
– На плите.
Он сел за стол и потер затылок, как делал всегда, когда собирался что-то сказать и никак не мог начать. Тамара достала тарелки. Две. Антон ужинал у друга, предупредил заранее. Хлеб лежал на доске, нарезанный тонко, почти прозрачно: привычка из детства, когда хлеб экономили.
– Тома, – Геннадий откашлялся. – Я Ларисе деньги отдал. Мама попросила.
Тамара поставила тарелку перед ним, подержала секунду и убрала обратно в шкаф.
– Сколько?
– Ну... восемьдесят. Тысяч.
– С общей карты?
– Ну... да. Мама сказала, срочно, я и перевел. Прямо в обед.
Она не повернулась. Стояла спиной к нему, лицом к раковине. Сообщение пришло еще в два часа дня, когда она была на работе. Она весь вечер ждала, скажет ли сам. Сказал. С общей карты. С той, на которую они оба скидывали зарплату, с которой Тамара каждый месяц вытягивала по копейке, чтобы хоть что-то осталось.
Пальцы, влажные от пара, сжали край полотенца. Она сложила его пополам, еще раз пополам и повесила на ручку духовки.
– Борщ в кастрюле, – сказала она ровным голосом. – Тарелки в шкафу. Ложки в ящике. Разберешься.
И вышла из кухни.
Геннадий остался за столом. Там, где минуту назад стояла тарелка, осталось влажное кольцо на клеенке. Он провел пальцем по кругу, встал, открыл шкаф и достал тарелку сам. Зачерпнул борщ из кастрюли.
Ел стоя, не сел обратно за стол, и сам не понимал почему.
Утром Тамара поднялась в шесть. Поставила чайник, сделала бутерброды: два с сыром, один с маслом. Чайник зашумел, щелкнул и затих. Антон выполз из комнаты в половине седьмого, сонный, длинный, выше матери на голову, наушники на шее.
– Садись, ешь.
Антон сел, жевал молча, листал что-то в телефоне. Нормальное утро. Только тарелок на столе было две, а не три.
Геннадий появился на пороге кухни в семь. Рубашка застегнута, галстук в руке. Взгляд скользнул по столу: два бутерброда, которые уже ел сын, чашка Тамары, пустое место напротив.
– Тома…
– Доброе утро.
– А мне?
Тамара допила чай, поставила чашку в раковину и повернулась к нему. Спокойно. Не зло, не обиженно. С выражением человека, который пересчитывает сдачу на кассе.
– Отдал деньги сестре? Вот у нее и позавтракай.
Антон перестал жевать, перевел глаза с матери на отца. Подвинул свой второй бутерброд по столу в сторону отца. Тамара молча забрала бутерброд и положила обратно перед сыном. Антон не стал спорить, надел наушники и ушел в комнату.
Геннадий замер в дверном проеме, галстук свисал из руки, как тряпка. Потер затылок. Набрал воздуху, будто собирался нырнуть, и выдохнул, так ничего и не сказав.
– Тома, ну ты что... Это же семья. Мама попросила. У Ларисы ситуация...
– Какая ситуация?
– Ну... ей нужны были деньги. Срочно. Мама сказала, срочно.
– А мне мама не звонила. Мне никто не звонил. Ты пришел и сказал, что отдал. Не «хочу отдать». Не «давай обсудим». А просто отдал.
Тамара открыла нижний ящик кухонного стола. Там под стопкой квитанций лежала обычная тетрадка в клетку, зеленая, с загнутым уголком. Она достала ее, подержала секунду в руках, будто взвешивала, и убрала обратно. Не открыла.
Геннадий проводил тетрадку взглядом, но ничего не спросил. У него хватало других проблем.
– Я позвоню маме, – сказал он. – Она объяснит.
– Звони.
Он вышел в коридор и набрал номер. Тамара слышала через стену.
– Мам. Тут Тома... ну, из-за денег. Она расстроилась, что ли...
Голос Раисы в трубке был слышен даже через стену. Она всегда говорила громко. «Настоящие» разговоры, по ее мнению, ведутся так, чтобы соседи тоже были в курсе.
– Сынок, что значит расстроилась? Жена должна кормить мужа, это ее обязанность. А ты помог сестре, молодец. Лариска одна с ребенком, ей тяжело. Ты ведь не чужой!
Геннадий кивал в трубку, хотя мать не могла его видеть.
– Мам, но восемьдесят тысяч – это...
– Это семья, Геночка. Семья! Что, деньги дороже родной крови?
Он нажал отбой и вернулся на кухню. Тамары уже не было. На столе осталась только чашка Антона с остатками чая и недоеденный бутерброд.
Геннадий открыл холодильник: кастрюля с борщом, пакет молока, три яйца. Закрыл и пошел на работу голодным.
К среде Геннадий начал покупать еду по дороге с работы. В первый день взял шаурму у метро, горячую, с жирным соусом, завернутую в фольгу. Ел на скамейке в сквере, потому что нести домой казалось неправильным. Кетчуп капнул на рубашку. Он потер пятно и только размазал.
Дома пахло жареной картошкой. Тамара готовила для Антона нормальную еду, горячую, в тарелке. Антон ел, поглядывая на отца.
– Пап, – сказал он между двумя ложками, – мама из-за лагеря расстроилась.
– Какого лагеря?
– Ну, летнего. Куда я хотел поехать.
Тамара тронула сына за плечо, Антон замолчал и уткнулся в телефон.
Геннадий застыл и думал, что не понимает, о каком лагере речь. Тамара вроде бы говорила что-то месяца два назад. Или три? Что-то про Антона, про программирование, про августовскую смену. Он тогда кивнул: хорошо, разберемся. И больше к этому не возвращался.
На второй день он купил пельмени в магазине. Варил их сам в маленькой кастрюле, пока Тамара гладила белье в комнате. Вода выкипела, и пельмени прилипли ко дну. Кухня воняла горелым тестом.
– Надо подливать воду, – сказала Тамара из комнаты.
Он не ответил, отскреб пельмени вилкой, съел пять штук, а остальные выбросил.
В четверг позвонил Ларисе. Длинные гудки, семь штук, сброс. Набрал снова, и снова сброс. Написал сообщение: «Лар, перезвони, надо поговорить». Она прочитала, но не ответила.
Он вышел на балкон и крутил телефон в руках. Воздух был теплый, майский, пах чем-то цветущим из палисадника внизу. Сосед на первом этаже стучал молотком.
Тихий четверг. А внутри что-то свербило, какое-то ощущение, как забытый утюг: вроде выключил, а проверить хочется.
В пятницу приехала Раиса.
Без звонка, конечно. Она всегда приезжала без звонка, потому что «к родным не нужно записываться». Вошла, скинула туфли, прошла на кухню. Худощавая, поджатые губы, передник поверх платья. Она надевала его всегда, будто готовилась к работе.
Тамара резала лук у плиты, и ее нож ритмично стучал по доске.
– Тамара, нам надо поговорить.
– Добрый вечер, Раиса Федоровна.
– Геннадий мне все рассказал. Как ты можешь? Муж приходит с работы, а ты ему тарелку не поставишь? продолжение (бесплатное)