Лена стояла у плиты и считала котлеты. Двенадцать штук на сковороде, ещё восемь в миске — фарш закончился, а семь человек к ужину. Себе и Сергею получалось по одной, если племянница опять не приведёт с пляжа кого-нибудь из «новых знакомых».
— Лен, у нас рыбы нет? — Сергей зашёл с веранды, вытирая руки о шорты. — Они с моря голодные приедут, дети ныть будут.
— Какая рыба, Серёж. Я с работы в полвосьмого. Магазин в восемь закрывается. Я успела за фаршем и за хлебом.
— Ну, может, яичницу ещё.
— Из чего? Яиц шесть штук, на завтрак уйдут.
Сергей помолчал. Потом сказал то, что говорил каждое лето уже шестой год подряд:
— Может, намекнуть им, что неплохо бы продуктов подкинуть?
— Ага. Намекни. Ты же у нас намёкистый.
За забором хлопнула калитка. Лена выключила газ.
— Едут.
Племянница Алёна вкатилась в кухню первой — загорелая, в новом сарафане, с пакетом из «Магнита». Лена скосила глаза на пакет: пиво, чипсы, две бутылки сладкой газировки для детей. Никаких продуктов на семь человек.
— Тёть Лен, мы с пляжа! Умираем! Что у нас на ужин?
— Котлеты с картошкой.
— Боже, как пахнет. Я Игорю говорю — едем к тёте Лене, у неё всегда вкусно. Ресторан тут зачем, когда дома лучше.
Игорь, муж Алёны, прошёл за её спиной, кивнул Сергею и сразу свернул в комнату — ту самую, которую Лена с мужем освободили на три недели. Дети, Кирюша и Соня, бросили мокрые полотенца на стул в коридоре и побежали мыть руки.
— Алён, — Лена вытерла руки о фартук, — у нас фарша больше нет. Я завтра не успею на рынок до работы. Может, ты с утра съездишь?
— Ой, тёть Лен, мы же на пляж едем спозаранку. Дети ждут. Игорь обещал им банан надувной.
— Ну тогда вечером, после моря.
— Вечером мы уставшие. Ты ж знаешь, как с детьми на солнце.
Алёна сказала это таким тоном, как будто Лена сама три недели валялась на пляже, а Алёна работала бухгалтером в районной поликлинике.
Ночью Лена лежала на старом диване в маленькой комнате. Диван был куплен ещё при свекрови, в две тысячи восьмом, и пружина в районе поясницы давно превратилась в личного врага. Сергей храпел. За стенкой плакал Кирюша — обгорел.
— Мам, мне больно-о-о…
— Сейчас, котик, сейчас пантенол.
Голос Алёны был мягкий, медовый. С детьми она была хорошая мать, тут не отнимешь.
Лена повернулась на бок и стала считать. Четырнадцатого приехали. Сегодня двадцать шестое. Ещё девять дней. В прошлом году было семнадцать дней, в позапрошлом — двенадцать. Раньше с одним ребёнком приезжали на неделю, на майские. Теперь — на три недели, и всегда летом, и всегда «у тёти Лены лучше, чем в гостинице».
Зарплата у Лены — пятьдесят две тысячи. Бухгалтер в санатории. Сергей — слесарь на том же санатории, шестьдесят. Сто двенадцать на двоих, плюс огород, плюс куры. Жили нормально. До июля.
В июле счёт за свет приходил в три раза больше — у Алёны была привычка оставлять кондиционер на ночь и включать стиралку каждый день. Дети мокрые с моря, простыни мокрые, полотенца мокрые. Продукты Лена покупала на семерых. На неделю уходило тысяч восемь сверху. За три недели — двадцать четыре. Плюс свет, плюс вода, плюс газ.
Тридцать тысяч в минус за один заезд. Месячная пенсия её матери, которая жила в Симферополе и которой Лена раз в два месяца возила лекарства.
Лена встала тихо, чтобы не разбудить Сергея. Вышла на кухню, села за стол. Открыла блокнот, где обычно записывала рецепты. Перевернула на чистую страницу.
Шесть лет. По три недели. Минимум.
Стала считать. По тридцать тысяч за заезд — это сто восемьдесят за шесть лет. Плюс ещё майские в первые годы, когда они приезжали на неделю. Плюс пара зимних визитов «проездом». В сумме выходило больше двухсот тысяч. Двухсот тысяч, которые ушли на чужие сардельки, чужую стиралку, чужой кондиционер.
Зубы. Машина старая, которой давно нужна была подвеска. Поездка к матери в Симферополь, которую Лена откладывала второй год. Всё это можно было закрыть. Двести тысяч.
Лена закрыла блокнот. Положила его обратно на полку, между «Книгой о вкусной и здоровой пище» и тетрадкой с записями за электричество. Вернулась в комнату.
— Серёж, — шепнула. — Серёж, ты не спишь?
— М-м.
— Я больше не могу.
— Угу.
— Серёж, я серьёзно.
Сергей повернулся к ней спиной. Это был его способ говорить «отстань, утром обсудим». Утром они никогда не обсуждали.
— Мам, а почему мы у тёти Лены спим, а не в гостинице, как Артёмкина семья?
Кирюше было семь, и он задавал вопросы громко. Лена услышала с веранды, где раскладывала бельё.
— Потому что у тёти Лены лучше, солнышко. Тёть Лена нас любит.
— А мне Артёмка сказал, что у них в гостинице бассейн.
— У тёти Лены море рядом.
— А Артёмка сказал, что его папа богатый, а наш — нет.
Игорь засмеялся в комнате.
— Ну-ка иди сюда, Артёмкин друг. Сейчас я тебе расскажу, какой папа богатый.
Лена замерла с прищепкой в руке. Игорь работал в Москве, в какой-то фирме, связанной то ли с логистикой, то ли с поставками — Лена так и не разобралась. Зато разобралась, что год назад они с Алёной взяли «крузак» в кредит, а в позапрошлом — переехали в трёшку в Реутове. На свадьбу старшей дочери Игоря, от первого брака, в прошлом году подарили двести тысяч и айфон последний.
В этом году тёте Лене на день рождения привезли коробку конфет «Коркунов» и набор полотенец.
На четвёртый день приехала Танька, соседка, занять соли.
— Лен, у тебя там кто? Машина чужая.
— Племянница с Москвы.
— А, опять. Надолго?
— До седьмого.
Танька прищурилась.
— Лен, я не лезу, но у меня вопрос. Они тебе хоть копейку дают?
— Танюш, неудобно как-то.
— Чего неудобно? Они тебе кто? Родная сестра?
— Племянница. Олина дочь.
— Оля где?
— В Питере, ты ж знаешь.
— Оля сама приезжает?
— Оля раз в два года, на три дня, и всегда с гостинцами. Танюш, не береди.
Танька села на табуретку, взяла соль, не уходила.
— Лен. Я тебе как подруга скажу. Ты дура.
— Тань.
— Дура. У тебя на лице написано, что ты их кормишь, поишь, обстирываешь и спишь на диване, на котором собака бы не уснула. А они тебе — что?
— Они родня.
— Родня — это когда в обе стороны. А когда в одну — это паразиты, Лен. У меня вот золовка такая была. Я её один раз накормила, второй раз накормила, а на третий сказала: Зин, я тебе не санаторий. Знаешь, что она ответила?
— Что?
— Что я жадная. И с тех пор не звонит. Девять лет уже. Знаешь, как мне хорошо.
Лена улыбнулась первый раз за неделю.
— Танюш, у меня так не получится.
— Получится. Жизнь заставит.
Танька допила воду, поставила стакан в раковину. У двери обернулась:
— Лен. Я в субботу мимо буду идти. Зайду. Хочу твою москвичку посмотреть, какая она такая.
— Тань, не надо.
— Надо. А то ты одна.
И ушла.
На шестой день Лена пришла с работы в восемь — задержалась с отчётом. Дома пусто, только Соня, четырнадцатилетняя, сидела на кухне с телефоном.
— А мама где?
— На море с папой и с Кирюхой. Кирюхе хотели закат показать.
— А ты что не поехала?
— Я уже большая для закатов. Тёть Лен, у тебя есть пожрать?
— Сейчас сделаю.
Лена открыла холодильник. Вчерашних котлет осталось две. Она положила обе Соне на тарелку, налила сверху подливкой, добавила картошки. Соня уткнулась в телефон, ела, не отрываясь от экрана.
— Соня, а кем папа работает?
— А я знаю, что ли. Что-то с поставками.
— А мама?
— Мама — домохозяйка. Папа сказал, чтоб не работала.
Лена помолчала.
— Сонь, а вы летом всегда к нам? Или ещё куда?
— Не, — Соня дожевала. — В августе ещё в Турцию полетим. В пятизвёздочный. Папа сказал, в прошлом году в Эмиратах надоело.
— А-а.
— А чё, тёть Лен?
— Ничего. Ешь.
Лена пошла в маленькую комнату, села на свой диван с пружиной. Они не были бедными. Они приезжали к ней не потому, что не могли позволить себе гостиницу. Они приезжали, потому что у тёти Лены — бесплатно. И ещё кормят. И ещё стирают.
На восьмой день Алёна зашла на веранду с телефоном.
— Тёть Лен, у тебя вай-фай тормозит. Я Игорю говорю, ему надо с работой созвон, а связи нет нормальной.
— Алён, у нас другого нет. У нас обычный.
— Ну вы хоть бы новый поставили. Мы каждый год приезжаем, я Игорю говорю — у тёть Лены отдыхать классно, а с интернетом беда. Хоть бы для нас один раз нормальный сделали.
Лена так и стояла с тазом мокрого белья.
В этот момент в калитку постучали. Танька. С пакетом, в платке, с пирогом — обещала же зайти.
— Лен, я ненадолго. Принесла вот, с творогом, у меня лишний остался.
Танька прошла на веранду, не разуваясь. Посмотрела на Алёну, на её сарафан, на её свежий маникюр. Алёна посмотрела на Таньку.
— Здрасьте, — сказала Алёна вежливо.
— Здрасьте, — сказала Танька. — Я Татьяна, соседка. А ты, значит, Алёна.
— Я.
Танька поставила пирог на стол, отступила на шаг.
— Алён. А вы с мужем сколько за квартиру в Реутове платите ипотеку?
Алёна моргнула.
— А вам какое…
— Простое любопытство. У меня сын в Реутове. Я в курсе цен.
— Тысяч сорок пять.
— А машина у вас «крузак»?
— «Крузак».
— Платёж сколько?
— Тёть Тань, вы чего вообще?
— Тысяч семьдесят, наверное?
Алёна молчала.
— Я к чему, — сказала Танька спокойно. — У тебя машина платится сто двадцать в месяц. Квартира платится сорок пять. А тётя Лена тебя кормит три недели бесплатно и спит на диване, у которого пружина в спину. И ты ей говоришь — поставь нам вай-фай новый. Я правильно слышу?
— Тёть Тань, — Алёна попыталась засмеяться, — это вообще не ваше дело.
— Не моё. — Танька кивнула. — Совсем не моё. Я просто соседка. Я просто пришла с пирогом. Лен, пирог с творогом, ешьте сегодня, завтра уже невкусный будет.
И ушла. Хлопнула калиткой.
Алёна стояла с телефоном в руке. Лена с тазом. Игорь высунулся из комнаты — слышал.
— Это что сейчас было? — спросила Алёна.
Лена поставила таз. Села на стул.
— Алён. Ты сейчас серьёзно про вай-фай?
— Да я просто сказала.
— Ты сюда приезжаешь шесть лет подряд. Знаешь, сколько мы за свет в эти три недели платим?
— Тёть Лен, ну что, опять? Я ж говорила, мы привезли — конфеты, полотенца.
— Полотенца — двенадцатого июня, на мой день рождения. Это не за проживание, это подарок.
— Ну какая разница.
— Разница такая, что мы с дядей Серёжей спим на диване, на котором у меня поясница отваливается. Что я с работы в восемь, а у меня семеро на ужин. Что фарш я покупаю, картошку покупаю, хлеб покупаю. А ты с моря приезжаешь и говоришь — у тёть Лены вкусно.
Алёна моргнула. Один раз. Второй. И вдруг засмеялась — натянуто, на публику.
— Тёть Лен, ты чего? Ты чего обиделась-то? Мы ж родня. Что ты как чужая. Мама всегда говорила, что ты гостеприимная.
— Гостеприимная — это когда в гости. На три дня. С тортом. А не на три недели с обгоревшими детьми и пивом для папы.
В этот момент в коридоре зашуршало. Соня. Стояла в дверном проёме, в шортах, с телефоном в руке. Слушала. Лена увидела её и осеклась.
Алёна обернулась.
— Сонь, иди в комнату.
— Я воды.
— Иди, я сказала.
Соня не двинулась. Смотрела на мать. Потом на тётю Лену. Потом снова на мать.
— Мам.
— Что.
— А мы правда им не платим?
Лена закрыла глаза.
— Соня, это не твоё дело, — сказала Алёна резко.
— Мам, ну мы же три недели тут. Я думала, мы платим.
— Соня. В комнату.
Соня ушла. Не быстро, не медленно. Спокойно, как уходят, когда уже всё поняли.
Алёна повернулась к Лене. Лицо изменилось — медовая мягкость пропала, осталось что-то жёсткое, с ноткой обиды и одновременно злости.
— Тёть Лен, ну ты даёшь. Я Игорю расскажу — он не поверит.
Из комнаты вышел Игорь. Уже не из вежливости — встал в дверях с лицом человека, которому надоело.
— Тёть Лен, ну вы чего, в самом деле. Может, мы вам что должны? Так скажите конкретно. Я заплачу.
Это «я заплачу» он сказал так, как говорят официантке, которая принесла не тот стейк.
И тут случилось то, чего Лена не ждала. Из кухни вышел Сергей. В трусах, в майке, с кружкой чая в руке. Шесть лет он молчал, шесть лет уходил курить, когда становилось горячо. А тут вышел и встал. Посмотрел сначала на Игоря, потом на Алёну.
— Алён.
— Что, дядь Серёж?
— Хватит.
— В смысле?
— В прямом. Хватит. Лена правильно говорит. Шесть лет я молчал, потому что вы Олины. А теперь не буду молчать. Завтра вы едете на пляж — это последний раз. Послезавтра собираете вещи. И всё.
— Дядь Серёж, ты чего?
— Ничего. Шесть лет — хватит.
Игорь посмотрел на Сергея. Сергей не отвёл взгляд. У него были руки слесаря, которыми он тридцать лет крутил гайки в санатории, и в этих руках сейчас была кружка с чаем, но почему-то Игорь смотрел не на кружку, а на руки.
— Ладно, — сказал Игорь. — Алён, собираемся.
— Игорь, ты чего?
— Алён, собираемся.
Он ушёл в комнату. Алёна постояла, посмотрела на Лену — и в этом взгляде вдруг что-то мелькнуло. Не обида. Растерянность. Как будто она впервые за шесть лет посмотрела на тётю Лену и увидела не «тётю Лену», а живую женщину пятидесяти трёх лет с тазом мокрого белья.
И сказала тихо:
— Тёть Лен.
— Что.
— Ну ты бы раньше сказала.
Лена не ответила. Не было сил.
Они уехали на следующий день, не на седьмой, как планировалось. Алёна на прощание не поцеловала Лену — обняла одной рукой, быстро, через плечо. Игорь пожал руку Сергею, кивнул, отвёл глаза. Кирюша обнял Лену за ногу. Соня помахала из машины — и Лена увидела, что Соня машет именно ей, а не родителям.
Машина уехала. Лена стояла у калитки и смотрела, как пыль оседает на дорогу.
— Ну? — сказал Сергей. — Что дальше?
— Дальше я их больше не пущу.
— Не пустим, — поправил Сергей.
Лена посмотрела на мужа. И впервые за шесть лет поняла, что он на её стороне — не молча, не «утром обсудим», а правда на её стороне.
— Серёж. А диван.
— Что диван.
— Меняем?
— Меняем.
В августе, через две недели после отъезда Алёны, Сергей привёз новый диван. Не новый-новый — взял с рук, у мужика из санатория, который переезжал. Но без пружины. Лена легла на него и пролежала час, не вставая. Просто проверяла, что спина не болит.
В сентябре приехала Оля. Сама. Без предупреждения, как и её дочь, только не на три недели — на один вечер. Села на ту же табуретку, на которой обычно сидела Алёна.
— Лен.
— Оль.
— Ты Алёнку обидела.
Лена налила чай. Поставила перед сестрой.
— Я её не обижала. Я попросила, чтоб она перестала приезжать на три недели бесплатно.
— Лен, ну это же родня.
— Оль. Ты сама когда у меня последний раз была?
— В позапрошлом году.
— На сколько?
— На три дня.
— С чем приехала?
— С тортом и с банкой варенья.
— Вот. А Алёна — на три недели. С пивом. И с детьми, которым каждый вечер новый.
Оля помолчала.
— Лен.
— Что.
— Я знала.
Лена подняла глаза. Сестра смотрела в стол.
— В смысле — знала?
— В прямом. Я ей в позапрошлом году говорила — Алён, ну хоть продуктов с собой возьми, тётя Лена же не миллионерша. Она мне ответила — мам, ты что, не родня, что ли. Я сказала — родня. И заткнулась. Потому что что я ей могу. Она уже взрослая.
— А мне почему не сказала?
— А я думала, ты сама. Думала, ты ей скажешь. Лен, ты ж всегда была такая — спокойная, всё вытерпишь. Я думала, ты или скажешь, или это правда нормально для тебя. Я в Питере. Я не вижу.
Лена смотрела на сестру. Оля постарела за этот год — седина пошла по вискам, у глаз углубились морщины.
— Оль.
— Что.
— Я тебе скажу один раз. Я шесть лет терпела. Я диван меняла в августе, потому что у меня поясница не разгибалась. Я двести тысяч за шесть лет на твою дочь с её детьми потратила. Я ничего не прошу обратно. Но к Алёне я больше не лояльна.
— Я поняла.
— А ты — приезжай. Только заранее предупреждай.
— Я поняла.
Сестра сидела ещё минут двадцать. Молча пили чай. Потом Оля встала, обняла Лену — крепко, как в детстве, — и уехала на вокзал.
Лена осталась стоять у двери. Постояла. Закрыла её на ключ — что было непривычно, она обычно не закрывала.
В октябре в санатории объявили внеплановый отпуск — путёвка не продалась, и руководство решило отдать неделю своим. Лене досталось пять рабочих дней.
— Серёж. У нас пять дней.
— И?
— Поедем на море.
— Лен, мы и так на море живём.
— Серёж. Мы шесть лет не были на нашем море. Мы были у плиты. Поехали на пляж, прямо в будний день. Возьмём термос. Сядем там до заката.
Сергей посмотрел на неё. Кивнул.
Они поехали в среду. Пляж был почти пустой — октябрь, прохладно, вода уже не для купания. Лена расстелила покрывало, налила чай из термоса в две кружки. Сергей сел рядом. Они сидели и смотрели на воду.
— Серёж.
— Что.
— Я первый раз с две тысячи восемнадцатого на этом пляже.
— Я тоже.
— Серёж.
— Что.
— Ты тогда зачем шесть лет молчал?
Сергей подумал.
— Лен. Я тебе честно скажу. Я думал, ты сама хочешь. Ты ж всегда — котлеты, борщ, пирог. Я думал, тебе нравится, что у нас полный дом. Я не понимал, что тебе плохо. Ты не говорила.
— Я говорила.
— Ты намекала. А я мужик. Я намёков не слышу.
Лена засмеялась. Тихо, в кружку.
— Серёж.
— Что.
— Ты мне теперь больше нравишься.
— Чем?
— Тем, что встал тогда. С чаем. Я не ожидала.
Сергей смутился. Посмотрел в воду.
— Лен, я тебе вот что скажу. Я тогда вышел потому, что Сонька в дверях стояла. Я её увидел — и понял, что если сейчас промолчу, то я в её глазах буду такой же, как её папаша Игорь. И я не смог.
Лена положила руку ему на колено. Сергей накрыл её своей.
Сидели до заката. До тех пор, пока солнце не легло в воду и не зашло.
Зима прошла. Весной, в апреле, Лена начала ждать звонка. Алёна звонила обычно в мае — узнавала про даты. В этом году позвонила тридцатого апреля.
— Тёть Лен! Привет! Как ты?
— Алён, привет. Нормально.
— Слушай, мы тут с Игорем планируем. Хотели в этот раз пораньше — с пятнадцатого июня по седьмое июля. Три с половиной недели. У Кирюши лагерь отменили, надо ребёнка где-то занять. Ну и нам отдохнуть.
Лена слушала и считала. Три с половиной недели. Сорок тысяч в минус. Поясница ещё одна. Кондиционер по ночам. Стиралка каждый день.
И поняла: Алёна не услышала. Совсем. Тот разговор в августе у неё в голове не остался.
— Алён.
— Что?
— Я тебе должна сказать одну вещь.
— Какую?
— У нас в этом году не получится вас принять. Но я для вас нашла однушку. Тут рядом, через два дома, у Любки. Чисто, бельё своё, плита, всё есть. Двадцать тысяч в неделю. Это очень хорошая цена для Крыма летом, я Любку уговаривала, она вообще за тридцать сдаёт. Если возьмёте на три с половиной недели — за семьдесят отдаст.
В трубке стало тихо.
— Тёть Лен. Ты шутишь?
— Нет.
— А мы что, не родня?
— Родня. Поэтому я и нашла. Чужим бы не искала.
— Тёть Лен, ну ты чего. Мы же всегда у тебя. Дети привыкли.
— Дети привыкнут к Любке. У неё кот, Кирюше понравится.
— Тёть Лен, у нас бюджет на отпуск, мы в Турцию летим в августе, нам сейчас по семьдесят за квартиру — это много.
— Алён, у вас «крузак» в кредите. Семьдесят тысяч за три недели на семью — это не много.
И вот тут Алёна сказала ту фразу. Она сказала её громко, чтобы Игорь услышал, и одновременно жалобно — для Лены:
— Ты чего, тёть Лен, обнищала, что ли? Двушку для нас жалко?
Лена держала трубку. Шесть лет назад она бы испугалась. Три года назад — обиделась. Год назад — заплакала. А сейчас она просто помолчала. И сказала ровно:
— Обнищала, Алён. На вас.
Тишина.
— Это как понимать?
— В прямом смысле. Двести тысяч за шесть лет. Я посчитала. Это моя машина без подвески, мои зубы и мать в Симферополе, к которой я в этом году не доехала. Так что — да, обнищала. Любка ждёт ответа до пятого мая. Если не возьмёте — найдёт других.
— Я с Игорем посоветуюсь.
— Посоветуйся.
Лена положила трубку.
Они не приехали. Ни в июне, ни в июле. Алёна не звонила до сентября. В сентябре прислала сообщение: «Тёть Лен, поздравляю с днём знаний внуков». У Лены не было внуков. У Лены была дочь в Краснодаре, незамужняя, бухгалтер, как мать.
Лена не ответила.
А через неделю пришло сообщение от Сони. Лена даже не сразу поняла, от кого — номер был незнакомый, Соня писала с какого-то своего, нового.
«Тёть Лен. Это Соня. Я у мамы взяла твой номер. Не говори ей, что я пишу. Я хотела сказать одну вещь. Я тебе должна. Я в прошлом году у вас три недели жила — и я понимаю, что родители не платили. Мне сейчас пятнадцать. Я через три года поступлю и начну работать. Я тебе верну. Я не знаю сколько, но верну. Просто хотела, чтоб ты знала».
Лена прочитала два раза. Потом ещё раз. Потом ответила:
«Соня. Ты ничего не должна. Ты ребёнок, ты не платишь за свой отпуск. Должны родители. Но раз ты так пишешь — ты молодец. Приезжай ко мне сама, когда поступишь. Без них. На три дня, с тортом. Я тебя встречу».
Соня прислала сердечко. Маленькое, без слов.
В мае, перед приездом сестры, Лена сидела на веранде и чистила лук на пирог. Сергей возился с проводкой над дверью — менял лампочку.
— Лен.
— Что.
— А может, всё-таки позвонить Алёнке? Дети же. Кирюхе восемь скоро.
Лена положила нож. Посмотрела на Сергея.
— Серёж. Ты помнишь, как мы шесть лет на том диване?
— Помню.
— Ты помнишь, как Кирюха сказал — а почему мы у тёти Лены, а не в гостинице с бассейном?
— Помню.
— Ты помнишь, как ты тогда с кружкой чая в трусах встал?
Сергей засмеялся.
— Помню.
— Не звони.
— Ладно.
Лена дочистила лук, поставила миску в раковину, помыла руки. Достала тесто из холодильника, развернула на доске, начала раскатывать. Через открытое окно с улицы пахло цветущей сиренью — у соседей через два дома, у той самой Любки, которая в прошлое лето сдала свою однушку каким-то москвичам, не Алёне. Лена слышала, как там во дворе смеются дети — чужие, незнакомые. Раскатывала тесто и слушала. Тесто было тёплое, послушное. Пирог получался ровный.