Глава 3
Дом постепенно наполнялся теплом. Старые чугунные радиаторы, которые не включали уже несколько месяцев, тихо потрескивали и пощёлкивали, разгоняя по комнатам горячую воду, и от них поднималось лёгкое марево, смешиваясь с запахом пыли, старого дерева и собачьей шерсти. За окнами выл ветер, швыряя в стёкла пригоршни снега, и сосны, окружавшие особняк, раскачивались из стороны в сторону, скрипя стволами и роняя в сугробы целые пласты снега, которые с глухим шумом обрушивались вниз. В гостиной на первом этаже, где располагался большой каменный камин, сложенный из серого гранита и отделанный по краям тёмным деревом, горел огонь, и оранжевые отблески пламени плясали на стенах, на потолке, на спинках старых кожаных диванов и на пятнистых шкурах далматинцев, которые расположились по всей комнате, заняв каждый свободный сантиметр пола, кресел, диванных подушек и даже широкого подоконника, выходящего в заснеженный сад.
Лейтенант Кузнецов и старший лейтенант Петров сидели на кухне, отделённой от гостиной широкой аркой, за старым дубовым столом, на котором стояли две кружки с остывшим чаем, папка с документами на автобусы, ветеринарные паспорта далматинцев, служебное удостоверение майора Следственного комитета и рация Петрова, которая время от времени потрескивала и выдавала обрывки переговоров дежурной части. Они говорили вполголоса, обсуждая, что делать дальше, как доложить начальству о происшествии, как связаться с больницей, куда увезли майора, и как организовать поиск похищенных людей и собак, когда за окнами бушевала метель, а дороги замело так, что ни одна поисковая группа не смогла бы выехать до утра. Щенки их не слушали, они вообще мало обращали внимания на людей, потому что были заняты своими собственными делами: кто-то спал, свернувшись калачиком, кто-то вылизывал замёрзшие лапы, кто-то тихо переговаривался на своём языке, а кто-то просто лежал, глядя в огонь и думая о том, куда исчезли мама, папа, Понго и Пердита, и когда они вернутся, и вернутся ли вообще.
Лаки не спал. Он лежал на ковре перед камином, вытянув ушибленную лапу, которую Кузнецов заботливо ощупал ещё на обочине и решил, что перелома нет, но щенку всё равно было больно на неё наступать. Кепка Петрова, которая всё ещё держалась у него на голове, сползла набок и закрывала одно ухо, но Лаки не пытался её снять. Он считал, что эта кепка теперь его, и не просто так, а потому, что он теперь как бы полицейский, хотя он и не до конца понимал, что это значит. Жетон майора Следственного комитета, прицепленный к ошейнику, тихо позвякивал при каждом движении, ударяясь о золотистый медальон с адресом, и этот звук напоминал Лаки о том, что он теперь не просто щенок, а кто-то важный, кто отвечает за всех остальных. Он смотрел в огонь, но мысли его были далеко, там, на заснеженной обочине, где он в последний раз видел Пердиту, запутавшуюся в сети, и Понго, которого тащили на удавке, и Роджера с Анитой, которых запихивали в чёрный внедорожник. Он прокручивал в голове каждую деталь, каждую мелочь, которую успел заметить, и чем больше он думал, тем отчётливее понимал, что знает этих людей. Не знает в лицо, потому что лица были скрыты масками, но знает их запах, их движения, их голоса, которые они бросали друг другу, когда думали, что их никто не слышит. И он понимал, что другие щенки тоже это знают, каждый из них что-то заметил, что-то запомнил, и если сложить все эти кусочки вместе, то можно получить полную картину, которую можно передать людям. Но как передать? Как объяснить этим двум полицейским, которые сидят на кухне и пьют остывший чай, что щенки знают, как найти бандитов? Люди не понимают лай, а щенки не умеют говорить по-человечески, и это было самым большим препятствием, которое Лаки не знал, как преодолеть. Он поднялся с ковра, прихрамывая, и начал ходить кругами по гостиной, огибая спящих братьев и сестёр, и голова его была занята этой единственной мыслью, которая крутилась в ней, как белка в колесе: как рассказать, как объяснить, как сделать так, чтобы люди поняли.
Ролли, который лежал на диванной подушке, свесив одну лапу вниз, приоткрыл один глаз и проследил за Лаки взглядом.
— Ты чего ходишь кругами? У тебя лапа болит или ты опять хочешь в туалет, как Виззер?
— Лапа болит, — ответил Лаки, не останавливаясь. — Но я хожу не поэтому. Я думаю.
Ролли зевнул, показав розовый язык и мелкие острые зубы, и перевернулся на другой бок.
— Думать вредно, от этого голова болит. Вон Патч вчера так задумался, что врезался в дверь.
Патч, услышав своё имя, поднял голову с ковра и обиженно фыркнул.
— Я не врезался, я проверял прочность двери. Это часть тренировки. Между прочим, я смотрел передачу про полицейских собак, и там одна овчарка головой выбила дверь.
— И ты решил, что у тебя голова такой же прочности? — уточнила Пэдди, которая лежала на подоконнике и смотрела в окно на падающий снег.
— У меня голова вообще-то очень прочная, — обиделся Патч. — Просто дверь оказалась прочнее.
Лаки остановился посреди комнаты и посмотрел на своих братьев и сестёр, которые постепенно просыпались и начинали прислушиваться к разговору.
— Слушайте все, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, что заставило даже самых сонных щенков поднять уши и повернуть головы в его сторону. — Это важно. Те люди, которые забрали маму, папу, Понго и Пердиту, — мы все их видели. Мы все слышали их голоса. Мы все чувствовали их запах. Каждый из нас что-то запомнил, и если мы сложим всё вместе, мы сможем рассказать полицейским, кто они и где их искать.
В гостиной наступила тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине и воем ветра за окнами.
— Но как мы им расскажем? — спросил Ролли, который наконец проснулся окончательно и сел на подушке, склонив голову набок. — Они же не понимают наш язык. Мы лаем, а они слышат просто лай. Мы можем лаять хоть целый час, а они будут только гладить нас по голове и говорить «хороший пёсик». Ты знаешь, как это обидно, когда ты пытаешься объяснить что-то важное, а тебя просто гладят?
— Знаю, — ответил Лаки. — Но должен быть способ. Люди общаются между собой, и мы можем научиться общаться с ними. Помните, как Понго говорил, что люди понимают команды? Он говорил «сидеть», и мы садились. Он говорил «лежать», и мы ложились. Это значит, что люди могут понимать нас, если мы найдём правильный способ передать им информацию.
Патч вдруг вскочил на все четыре лапы, и его глаза загорелись тем особым огнём, который появлялся у него каждый раз, когда он вспоминал что-то из своих бесконечных телевизионных передач.
— Я знаю! — воскликнул он. — Есть такая штука, азбука Морзе! Я видел в передаче про моряков, они стучат по железной штуке, и звук получается то короткий, то длинный, и так они передают буквы! Мы можем лаять по азбуке Морзе! Короткий лай — точка, длинный — тире!
Щенки переглянулись. Предложение было неожиданным, но в нём было рациональное зерно. Лаки даже перестал ходить кругами и сел на ковёр, глядя на Патча с интересом.
— Это может сработать, — медленно произнёс он. — Но есть одна проблема. Мы не знаем азбуку Морзе.
— Я знаю! — снова воскликнул Патч. — То есть я знаю несколько букв. Точка-тире — это «А», тире-точка-точка-точка — это «Б». Я запомнил, потому что в той передаче показывали таблицу.
— Этого мало, — сказала Пэдди, спрыгивая с подоконника и подходя ближе. — Чтобы рассказать о бандитах, нам нужно знать много букв, а не только «А» и «Б». И потом, полицейские вряд ли знают собачью азбуку Морзе. Они услышат наш лай и подумают, что мы просто лаем на луну.
— А может, нам просто нарисовать? — предложил Виззер, который проснулся от шума и теперь сидел в углу, почёсывая задней лапой за ухом. — Помните, как Анита рисовала эскизы в своём блокноте? Она рисовала людей, и все понимали, кто это. Мы можем нацарапать когтями на снегу или на полу портреты бандитов.
— Ты хоть раз пробовал царапать когтями портрет? — уточнил Ролли. — У тебя получится только какая-то каракуля, и они подумают, что это просто царапины. А если мы испортим пол, нас вообще накажут, и тогда мы точно ничего не расскажем.
Лаки снова начал ходить кругами, но теперь медленнее, потому что лапа болела сильнее, а мысли путались. Он понимал, что все идеи, которые предлагали щенки, имели право на существование, но ни одна из них не была достаточно хороша, чтобы сработать прямо сейчас. Азбука Морзе требовала знаний, которых у них не было. Рисование требовало умений, которых у них тоже не было. Лай люди не понимали. Оставалось что-то ещё, что-то, что они упускали из виду.
В этот момент с кухни донёсся голос Кузнецова. Лейтенант говорил по рации с дежурной частью, и его голос был чётким и громким.
— Принято, ждём данные. Как только появятся результаты экспертизы, передайте немедленно. Конец связи.
Лаки навострил уши. Экспертиза. Это слово было ему незнакомо, но он понял, что люди что-то проверяют, что-то изучают, и это изучение помогает им находить преступников. Значит, у людей есть способы получать информацию, недоступные собакам. Но у собак тоже были способы, недоступные людям, и если объединить эти способы, то можно получить результат.
В гостиную вошла Кнопка, которая до этого сидела в дальнем углу и молча наблюдала за разговором. Кнопка была не самой заметной в стае, она редко подавала голос, но когда она говорила, все обычно замолкали и слушали, потому что у неё была странная способность понимать вещи, которые не понимали другие. Одни щенки считали её занудой, другие — слишком умной, третьи — просто странной, но все сходились в одном: если Кнопка что-то говорит, к этому стоит прислушаться.
— Вы все говорите о том, как передать информацию людям, — сказала она тихо, но отчётливо. — Но вы не думаете о том, как люди воспринимают информацию. Петров и Кузнецов — полицейские. Они привыкли получать информацию определённым образом. Они смотрят на следы, на отпечатки, на документы. Они не будут слушать лай, даже если мы пролаем им азбуку Морзе, потому что они не ожидают услышать в лае осмысленное сообщение. Это называется психология восприятия.
Щенки переглянулись.
— Чего? — спросил Ролли.
— Психология восприятия, — повторила Кнопка. — Это значит, что люди видят и слышат только то, что ожидают увидеть и услышать. Если они ожидают, что собака лает просто так, они услышат просто лай. Если они ожидают, что собака может указывать на улики, они увидят, как собака указывает на улики. Помните, как Лаки подбежал к лейтенанту и дёрнул его за штанину? Он не стал лаять, он сделал то, что лейтенант мог понять: он привлёк его внимание и побежал к обрыву. Лейтенант понял, что щенок хочет ему что-то показать, и пошёл за ним. Понимаете? Нужно не учиться новому языку, а использовать тот язык, который люди уже понимают.
Лаки перестал ходить кругами и уставился на Кнопку так, будто увидел её впервые в жизни.
— То есть ты хочешь сказать, что мы должны не лаять по Морзе, а просто показать им то, что мы знаем? Как я показал на обрыв?
— Именно, — подтвердила Кнопка. — Мы знаем запах бандитов. Мы знаем, как выглядели их машины. Мы знаем, сколько их было и как они двигались. Мы можем показать это полицейским не лаем, а действиями. Мы можем привести их к месту, откуда они уехали. Мы можем найти следы, которые люди не заметили. Мы можем облаять вещи, которые принадлежали бандитам. Мы можем делать то, что делают служебные собаки, только без специальной подготовки. Потому что у нас есть то, чего нет у служебных собак: мы видели этих людей, мы знаем их запах, и нас много. Девяносто девять свидетелей — это больше, чем может быть у любого полицейского.
Патч, который всё ещё переживал из-за того, что его идея с азбукой Морзе не нашла поддержки, недовольно нахмурился.
— Азбука Морзе тоже могла бы сработать, — пробормотал он себе под нос. — Я почти выучил букву «В».
— Буква «В» нам, конечно, поможет, — сказал Ролли. — Мы придём к бандитам и скажем им: «В-в-в-в». Они сразу испугаются и сдадутся.
Патч хотел обидеться, но передумал, потому что в глубине души понимал, что Ролли прав. Азбука Морзе была слишком сложной, и у них не было времени её учить. А вот идея Кнопки имела смысл, и чем больше Лаки думал над ней, тем больше она ему нравилась.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, мы можем показать полицейским то, что знаем. Но они должны быть готовы это увидеть. Сейчас они сидят на кухне и обсуждают свои полицейские дела. Они не думают, что мы можем им помочь. Мы должны сделать так, чтобы они начали думать об этом. Мы должны привлечь их внимание и дать понять, что мы не просто щенки, а свидетели. Живые свидетели, у которых есть информация.
— И как мы это сделаем? — спросил Ролли.
Лаки снова начал ходить кругами, но теперь его шаги были более уверенными, а взгляд более сосредоточенным. Он думал, и в его голове постепенно складывался план, пока ещё смутный и нечёткий, но уже достаточно реальный, чтобы начать действовать.
— Сначала мы соберём информацию. Каждый из нас должен вспомнить всё, что видел и слышал на обочине. Запахи, голоса, слова, движения, цвет машин, количество людей, оружие, которое у них было, одежду, в которой они были. Даже самые мелкие детали могут оказаться важными. Потом мы поделимся этим друг с другом, и мы поймём, что именно мы можем показать полицейским. А потом, когда они закончат свои разговоры и будут готовы нас слушать, мы начнём действовать. Лаки не будет лаять без толку, он будет делать то, что делал я: подходить, привлекать внимание, вести за собой. Может быть, нам удастся найти что-то на месте похищения, что люди пропустили. Может быть, мы сможем показать им направление, в котором уехали машины. Может быть, мы найдём что-то в автобусах, что оставили бандиты. Вариантов много, но мы должны действовать вместе и не мешать друг другу.
Щенки закивали, и в гостиной началось то, что со стороны могло показаться хаосом, но на самом деле было самым организованным собранием, которое когда-либо проводили собаки. Каждый щенок по очереди рассказывал то, что запомнил. Ролли вспомнил, что у одного из бандитов на правой руке не хватало мизинца, и он заметил это, потому что перчатка на этой руке была как-то странно сложена и болталась. Пэдди вспомнила, что от машин пахло соляркой, а не бензином, и что у одного из внедорожников был специфический запах выхлопа, какой бывает у старых дизельных двигателей. Патч, как ни странно, запомнил марку машины, потому что видел такую же в телепередаче про автомобили, и он был почти уверен, что это был «Тойота Ленд Крузер», хотя не мог поручиться за точность. Виззер запомнил голос одного из бандитов, который крикнул «уходим», и в его голосе был акцент, не московский, а какой-то другой, более грубый и отрывистый. Другие щенки вспоминали цвет масок, количество заклёпок на куртках, запах табака от одного из нападавших, звук захлопывающейся двери, и всё это складывалось в общую картину, которая была гораздо подробнее, чем та, которую могли составить полицейские на основе того, что видел Петров.
Лаки слушал и запоминал, и чем больше он слушал, тем яснее становилась картина. Бандитов было шестеро. Двое управляли автомобилями, четверо занимались похищением. У них было оружие, но они им не воспользовались, значит, они хотели взять людей живыми. Они действовали быстро и организованно, как люди, которые заранее знали, где и когда остановятся автобусы, и это означало, что слежка велась задолго до нападения, возможно, ещё до того, как Роджер и Анита пересекли границу. И они не тронули щенков. Девяносто девять далматинцев остались на обочине нетронутыми, а это означало, что бандитам нужны были именно люди и две взрослые собаки, но не щенки. И это было странно. Очень странно.
Лаки остановился посреди комнаты и поднял голову. Его пятно в виде подковы на спине блеснуло в свете камина, и жетон майора на ошейнике тихо звякнул.
— Они знали, кто мы, — сказал он тихо. — Они знали, сколько нас, знали, в каких автобусах мы едем, знали, где мы остановимся. Это не случайное нападение. Они следили за нами с самого начала. Может быть, с того самого момента, как мы выехали из аэропорта. И если это так, то они могут следить за нами и сейчас.
Щенки притихли. В комнате стало слышно только потрескивание дров в камине и завывание ветра за окнами. И в этой тишине каждый из них вдруг почувствовал, что стены особняка, которые казались такими надёжными и безопасными, на самом деле не такая уж защита от тех, кто уже однажды сумел найти их и напасть.
Кнопка подошла к Лаки и села рядом с ним, глядя в огонь.
— Значит, нужно торопиться, — сказала она. — Если они могут следить за нами, то они знают, где мы сейчас. И если они вернутся за щенками, у нас не будет шанса рассказать полицейским то, что мы знаем. Мы должны действовать сейчас. Этой же ночью.