Борщ кипел на медленном огне, и по кухне плыл густой запах свёклы и лаврового листа. Галина помешивала его деревянной ложкой, той самой, которую мать подарила на свадьбу двадцать лет назад. Свадьбу давно отменили, а ложка осталась.
Телефон завибрировал на столе. Зинаида. В половине девятого вечера звонок от подруги мог означать только одно: новость, которая не терпит утра.
– Галка, ты сидишь?
– Стою. Борщ варю.
– Сядь.
– Зин, говори уже. У меня свёкла переварится.
– Ромка женится.
Ложка выскользнула из пальцев и звякнула о край кастрюли. Красные капли брызнули на белую плитку, и Галина машинально потянулась за тряпкой, хотя ноги вдруг стали ватными.
– На ком?
– На девочке. Двадцать три года, представляешь? Кристиной зовут. Длинноногая, беленькая. Моя Людка её в соцсетях нашла. Фотки уже с кольцом.
Галина опустилась на табуретку. За окном октябрь шуршал мокрыми листьями, в подъезде кто-то хлопнул дверью, и этот звук отдался в висках так, будто хлопнули не дверью, а по лицу.
Два года назад Роман ушёл. Сказал: «Мне нужно найти себя». Сорок три года мужику, а он себя ищет. Полина тогда, семнадцатилетняя, стояла в коридоре и молча смотрела, как отец запихивает рубашки в спортивную сумку. Не плакала. Просто бросила: «Это вообще ненормально, пап». И ушла к себе.
– Галка, ты там? Алло?
– Тут я. Двадцать три, говоришь?
– Ну да. Ему сорок пять, ей двадцать три. Классика.
– Она ему в дочки годится.
– Вот именно! Ой, Галка, мужики, они ж такие мужики. Мой-то хоть рыбалкой кризис лечит, а твой...
Галина выключила газ под борщом. Есть расхотелось. На подоконнике стоял кактус, единственное растение, которое пережило и свадьбу, и развод. Она потрогала его пальцем и отдёрнула руку от укола.
Потом налила себе чаю, добавила две ложки сахара вместо обычной одной и села пить, глядя в темноту за окном. Чай был горький, как и вечер.
Полина пришла в одиннадцать. Скинула кроссовки в прихожей, заглянула на кухню, увидела мамино лицо и сразу всё поняла.
– Что он опять учудил?
Голос у дочери был как наждачка. Девятнадцать лет, второй курс, стипендия, характер бабушкин. Зелёные глаза, как у Галины, но взгляд острее.
– Женится папа твой.
– На ком?
– На двадцатитрёхлетней.
Полина постояла в дверном проёме, потом молча открыла холодильник, достала сыр, отломила кусок и жевала стоя. Это у неё нервное. С детства так: расстроится и жуёт что-нибудь.
– Ладно. Его жизнь.
– Полин...
– Мам, я серьёзно. Пусть хоть на восемнадцатилетней. Мне всё равно.
Но кусок сыра она отломила ещё один. И ещё.
А через неделю случилось то, чего Галина не могла предвидеть при всём своём воображении.
В университете, где училась Полина, устроили день открытых дверей для родителей. Галина не хотела идти. Но дочь попросила, а она редко о чём-то просила.
Актовый зал пах пылью и старым паркетом. Стулья расставлены рядами, на сцене декан что-то говорил про рейтинги и перспективы. Галина сидела в третьем ряду, вполуха слушала и рассматривала других родителей. Мамы в основном. Папы тоже были, но мало.
Один сидел через два стула от неё. Высокий, широкоплечий, с сединой на висках. Читал программу мероприятия, подчёркивая что-то карандашом. Руки крупные, загорелые. И запах. Галина почувствовала хвойный одеколон, не приторный, а лёгкий, как утренний лес после дождя.
После выступления декана она стояла у кофейного автомата, когда Полина подбежала, раскрасневшаяся.
– Мам, представляешь, Кристина из нашей группы! Ну, та самая! Папина... ну, ты поняла.
– Которая невеста?
– Ага. Она на параллельном потоке. И папаша её тут ходит где-то.
Галина обернулась. Тот самый мужчина с седыми висками стоял у окна и разговаривал с худенькой блондинкой. Она была ему по плечо, махала руками и говорила быстро, перескакивая с темы на тему. Он слушал, наклонив голову.
– Вот это он, – шепнула Полина. – Виктор Сергеевич. Кристина его обожает, кстати. Вечно про папу рассказывает.
Что-то щёлкнуло внутри. Не мысль ещё, а ощущение. Как лёгкий разряд тока в кончиках пальцев.
Вечером Галина рассказала Зинаиде. Та чуть не уронила телефон.
– Стоп, стоп, стоп. Ты хочешь сказать, что папаша невесты твоего бывшего, ну, он ничего так?
– Зин, я не об этом.
– А о чём?
– Просто рассказываю. Совпадение забавное.
Зинаида помолчала секунд пять. Для неё это было немыслимо долго.
– Галка. А ведь если ты за него замуж выйдешь... Ты ж Ромке тёщей станешь!
Тишина. Потом Галина засмеялась. Сначала тихо, потом в голос, потом до слёз, до колик в животе, до того, что пришлось сесть на пол в коридоре, потому что ноги не держали.
– Зин, ты гений.
– Я знаю. Но ты же не серьёзно?
А Галина вдруг поняла, что серьёзно. Абсолютно серьёзно.
План был прост и безумен одновременно. Познакомиться с Виктором, очаровать его, выйти замуж и наблюдать, как у Романа вытягивается лицо, когда его бывшая жена становится матерью его новой жены. Технически, тёщей. Не по крови, но по факту.
Одна проблема. Галина понятия не имела, как знакомиться с мужчинами.
После развода она побывала на двух свиданиях. Первое организовала Зинаида с каким-то бухгалтером Геной, который за ужином сорок минут рассказывал про налоговые вычеты. Второе случилось в очереди в поликлинике: мужчина с тростью пригласил на кофе. Галина согласилась из жалости и два часа слушала про артроз.
Виктор Сергеевич Кравченко. Пятьдесят два года. Вдовец. Жена умерла четыре года назад. Держит небольшую мебельную мастерскую на окраине города. Кристина, единственная дочь, свет в окошке.
Эту информацию Полина добыла за три дня. Кристина оказалась болтушкой и охотно делилась всем подряд.
– Мам, мне не нравится эта затея.
– Какая затея?
– Не делай такое лицо. Я вижу, что ты задумала. Ты собираешься к нему подкатить.
Полина стояла в дверях кухни, скрестив руки. Копия Галины, только выше ростом и упрямее.
– Я просто хочу расширить круг общения.
– Мам. Ты борщ варишь каждый вечер на четыре порции, хотя нас двое. Ты одинока. Понимаю. Но не так.
– А как?
– Не через месть.
Галина отвернулась к окну. На стекле осели капли дождя, и фонарь через дорогу размазался оранжевым пятном.
– Может, ты и права.
И тут же решила, что дочь не права совершенно.
Встреча с Виктором «случайно» произошла у мебельного магазина на Лермонтова. Галина три дня подряд ездила мимо его мастерской, пока наконец не увидела, как он выходит с перемазанными морилкой руками и садится на скамейку рядом, чтобы выпить кофе из термоса.
Она припарковалась, зашла в магазин, купила совершенно ненужную ей полку и вышла, делая вид, что не может запихнуть её в багажник.
Виктор подошёл сам.
– Позвольте помочь?
– Ой, спасибо, я сама... Нет, правда, не лезет. Может, наклонить?
– Развернём на бок. Вот так.
Полка легла идеально. Он отряхнул руки и улыбнулся. У него были карие глаза, тёплые и внимательные. Смотрел так, будто не торопился никуда вообще.
– Виктор, – он протянул руку.
– Галина.
– Галина, а вы в курсе, что эта полка из ДСП самого дешёвого? Рассыплется через полгода.
– Честно? Я вообще не знаю, зачем её купила.
Он засмеялся. Негромко, с хрипотцой.
– Заходите ко мне в мастерскую, если понадобится что-нибудь из настоящего дерева.
Она зашла через три дня. Потом ещё через два. Потом через день. Мастерская пахла свежей стружкой и льняным маслом. Виктор работал медленно, каждую доску гладил рукой, проверяя на ощупь. Разговаривал так же: неторопливо, обдумывая каждое слово.
– Галина Петровна, а вы замужем? – спросил он на четвёртый визит, обтачивая ножку стула.
– Разведена. Два года. А вы?
– Вдовец. Четыре года. Нина моя... – он замолчал, провёл ладонью по дереву. – Привыкнуть не получается.
В мастерской было тихо, только жужжала вытяжка. Галина сидела на высоком табурете и вдруг почувствовала укол совести. Вот человек, у которого умерла жена. А она пришла сюда с планом мести бывшему. Острый, противный укол, как от того кактуса на подоконнике.
Но потом вспомнила лицо Романа. Его самодовольную улыбку на фотографии с Кристиной, которую Зинаида нашла в соцсетях. Подпись: «Новая глава моей жизни». И укол совести притих.
Первое настоящее свидание случилось в ноябре. Виктор пригласил в ресторанчик грузинской кухни на набережной. Маленький зал, четыре столика, запах хачапури и кинзы, на стене ковёр с оленями.
Он пришёл в тёмно-синем свитере, побритый, с мокрыми от дождя волосами. Сел напротив, заказал хинкали и минералку. И стал рассказывать про дочь.
– Она с детства такая. Быстрая. Говорит, не успеваю записывать. Нина, жена моя, смеялась: «Наша дочь родилась с языком наперевёс».
– Она у вас, кстати, на одном курсе с моей Полиной.
– Правда? Мир тесный. А что Полина ваша изучает?
И они проговорили три часа. Три часа, за которые Галина ни разу не вспомнила про план. Виктор слушал так, как не слушал никто и никогда. Наклонял голову, щурил глаза и переспрашивал: «А что потом? Что дальше?»
Когда он сказал «У вас родинка на щеке, красивая», Галина почувствовала, как щёки загорелись. Сорок два года, а краснеет, как девчонка.
На обратном пути она включила радио. Играла какая-то старая песня про осень. И Галина поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Не потому что план работает, а потому что вечер был по-настоящему хорошим.
Дома Полина ждала на кухне. В руках, как всегда, сыр.
– Ну? Как свидание?
– Нормально.
– Мам, у тебя глаза блестят. Это не «нормально».
– Полин...
– Ты в него влюбляешься. По-настоящему.
– Ерунда.
– Мам. Я тебя знаю. Когда ты врёшь, ты трогаешь мочку уха. Вот, сейчас трогаешь.
Галина убрала руку от уха.
– Даже если так. Что в этом плохого?
– Ничего. Если по-настоящему. А не из-за папы.
На этот раз она не нашла, что ответить.
Свидания стали регулярными. По средам и субботам. Виктор приезжал за ней на старом «Форде», который сам чинил и который пах кожей и машинным маслом. Они ходили в кино, гуляли по набережной, один раз поехали за город и собирали последние грибы в промёрзшем ноябрьском лесу.
Он не торопился. Не лез целоваться, не звал к себе. Просто был рядом. И от этого «рядом» внутри у Галины разливалось тепло, которого она не чувствовала годами.
А параллельно шла другая жизнь.
Роман прислал Полине приглашение на свадьбу. Золотые буквы на кремовой бумаге: «Роман и Кристина приглашают вас разделить радость».
– Это вообще ненормально, – сказала Полина, положив карточку на стол. – Он мне ровесницу в мачехи тащит.
– Ты пойдёшь?
– Нет. И тебе не советую.
Но Галина уже думала о другом. Если всё пойдёт как задумано, на свадьбу она придёт с Виктором. С отцом невесты. И Роман увидит, что бывшая жена не сидит дома, не рыдает в подушку. Живёт. Любит. И, между прочим, его формальная тёща.
Эта мысль грела. Но рядом с ней, тихо и настойчиво, росло другое чувство. Стыд. Потому что Виктор не заслуживал быть инструментом чьей-то мести. Он заслуживал настоящего.
В первых числах декабря Виктор впервые поцеловал её. На парковке у кинотеатра, после какой-то дурацкой комедии, над которой они оба смеялись до икоты. Он наклонился, коснулся губами её виска, а потом, осторожно, губ. Тёплые, сухие губы. И руки, которые пахли деревом.
Галина закрыла глаза. И подумала: я пропала.
Всё рухнуло в середине декабря.
Кристина примчалась к отцу в мастерскую после пары и увидела Галину на том самом высоком табурете. С чашкой чая. Смеющуюся.
– Пап, а это кто?
– Кристина, познакомься. Это Галина Петровна. Мы...
– Галина Петровна? – Кристина сощурила большие голубые глаза. – Вы, типа, не мама ли Полины? С нашего курса?
Мастерская вдруг показалась очень маленькой. Стружка на полу, запах лака, три человека и тяжёлое молчание.
– Да, мама Полины, – Галина кивнула, стараясь говорить ровно.
– Подождите. А Полина... Её отец... – Кристина прижала ладонь к губам. – Роман? Роман Андреевич?
Виктор поставил чашку на верстак. Медленно повернулся к Галине.
– Что происходит?
– Пап, это жена Романа! Ну, бывшая! Он мне фотки показывал!
В его карих глазах что-то менялось, как в замедленной съёмке. Тепло уходило, а на его место приходило понимание. И ещё кое-что, от чего у Галины перехватило дыхание. Разочарование.
– Галина Петровна, – он проговорил тихо, как всегда, но с другой интонацией. – Вы знали, что Кристина, моя дочь, выходит за вашего бывшего мужа?
Врать ему она не смогла. Физически не смогла. Горло перехватило, и Галина просто кивнула.
Кристина вскинулась:
– Типа, вы специально? Ну вот это всё, к папе, типа, из-за этого?
Виктор поднял руку. Дочь замолчала. Он всегда так: одним жестом мог остановить любой разговор.
– Кристина, подожди снаружи. Мне нужно поговорить с Галиной Петровной.
Дочь ушла, хлопнув дверью так, что с полки упала банка с гвоздями. Мелкие гвозди покатились по бетонному полу. Никто не стал их собирать.
Виктор молчал долго. Взял рубанок, повертел в руках, положил обратно.
– Расскажите мне всё. С самого начала.
И Галина рассказала. Про звонок Зинаиды. Про борщ, который разбрызгался по плитке. Про идиотский план стать тёщей бывшему мужу. Про то, как покупала ненужную полку из ДСП. Про три дня поездок мимо мастерской. Про всё.
А потом сказала то, чего не планировала:
– Вы мне нравитесь. По-настоящему. Без плана и без мести. Просто вы, Виктор Сергеевич, такой человек, рядом с которым мне хорошо. Я понимаю, это звучит глупо после того, что я рассказала. Но это правда.
Он смотрел на неё. Долго. Потом потёр переносицу.
– Полка из ДСП. Я тогда ещё подумал: странная покупка для женщины, которая явно разбирается в вещах.
– Вы заметили?
– Я всегда замечаю дерево. И людей тоже. У вас, Галина Петровна, руки дрожали, когда вы в первый раз зашли в мастерскую. Но глаза были честные. Я решил, что просто волнуетесь. А оказалось, что совесть.
Во рту пересохло. Галина сглотнула.
– Мне нужно подумать, – сказал Виктор. – Идите домой.
Она вышла на улицу, и декабрьский ветер ударил в лицо. Глаза защипало, то ли от холода, то ли от стыда. Галина села в машину, вцепилась в руль и просидела так минут десять, не заводя мотор. Пальцы побелели на руле.
Три дня тишины. Виктор не звонил. Не писал. Галина ходила на работу, варила борщ по привычке, гладила бельё и чувствовала себя так, будто внутри кто-то выключил свет.
Полина заметила, конечно.
– Вы поссорились?
– Хуже. Он узнал.
– Про план?
– Да.
– Я предупреждала, мам.
– Предупреждала.
Дочь села рядом, обняла маму за плечи. От неё пахло яблочным шампунем и студенческой столовой.
– Позвони ему.
– Он сказал, что хочет подумать.
– Ну так дай подумать. А потом позвони.
На четвёртый день Галина не выдержала. Набрала номер. Три гудка. Четыре. Пять.
– Алло.
– Виктор Сергеевич, это Галина.
– Знаю. У меня ваш номер записан.
Пауза. Галина сжала телефон так, что побелели костяшки.
– Приезжайте в мастерскую завтра в десять, – сказал он. И положил трубку.
Утром она приехала на пятнадцать минут раньше. Мастерская была открыта. Виктор стоял у верстака и шлифовал крышку стола длинными, ровными движениями. Делал это и когда Галина вошла, и ещё минуту после. Потом остановился.
– Я думал три дня. Это много для меня. Обычно хватает вечера.
– И что решили?
– Вы поступили некрасиво.
– Да.
– Вы использовали меня.
– Сначала хотела. Потом нет.
Он положил шлифовальный брусок. Подошёл близко. Тронул пальцем родинку на левой щеке.
– Вот эту родинку я заметил в первый вечер, в ресторане. И подумал, что давно не встречал женщину, на которую хочется смотреть долго. Нина умерла четыре года назад, и я был уверен: всё. Этой части жизни больше нет.
Галина стояла, не шевелясь. Сердце колотилось в рёбра.
– Я вас прощаю, Галина Петровна. Не из-за родинки. А потому что вы рассказали правду, хотя могли соврать. Могли выкрутиться. Не стали. Это дорогого стоит.
– Виктор...
– Только давайте договоримся. Больше никаких планов. Никакой мести. Просто вы и я.
Она кивнула. И заплакала. Просто стояла и плакала, а он обнял её, и свитер пах деревом и льняным маслом, и она думала: вот оно. Настоящее. Без дурацких схем.
Свадьба Романа и Кристины была назначена на двадцать седьмое декабря. Полина не пошла. А вот Галина решила.
– Зачем? – спросила дочь.
– Хочу поддержать Виктора. Он дочь замуж отдаёт. Ему тяжело.
Это была чистая правда. Виктор переживал за Кристину не из-за возраста Романа и не из-за истории с Галиной. Он чувствовал что-то другое, чего не мог объяснить словами.
– Она в мужчинах ищет то, что потеряла, когда мамы не стало, – сказал он однажды вечером, глядя в окно. – Ей нужен кто-то старший, надёжный. Как отец. А Роман... Мне не нравится, как он с ней разговаривает. Вроде ласково, но будто хвастается. Будто трофей.
Галина промолчала. Виктор описал Романа точнее, чем она сама за двадцать лет брака.
Ресторан «Золотая подкова» на Советской. Белые скатерти, хрустальные бокалы, гирлянда мигает синим и золотым. Пахнет жареным мясом, духами и чем-то приторно-сладким.
Галина вошла в зал под руку с Виктором. Он был в тёмном костюме, непривычно строгий, с серебряным зажимом для галстука, который принадлежал когда-то его отцу.
Роман увидел их от барной стойки. Бокал в руке замер на полпути ко рту.
– Галя?
Он постарел за два года. Лысина расползлась дальше, хотя модные очки и новый костюм пытались это замаскировать. Рядом с ним стояла Кристина в белом платье с открытыми плечами, тоненькая, как стебелёк.
– Привет, Рома, – Галина улыбнулась. Спокойно, без яда.
– Ты... Вы... – он перевёл взгляд на Виктора. – Виктор Сергеевич?
– Добрый вечер, Роман Андреевич.
Виктор пожал ему руку. Крепко, по-мужски. Роман обалдело моргал. Потом наклонился к Кристине:
– Твой отец с моей бывшей женой? Ну ты же понимаешь, как это выглядит?
Кристина стиснула букет. Губы побелели.
– Я знаю, Ром. Не сейчас.
Гости рассаживались, музыка играла, тосты звучали один за другим. Галина сидела рядом с Виктором, пила шампанское маленькими глотками и наблюдала. Роман хохотал громче всех, обнимал невесту за плечи, повторял: «Ну ты же понимаешь, это лучший день в моей жизни!»
Кристина улыбалась. Но Галина, двадцать лет прожившая с этим человеком, видела то, чего не видел никто. Девочка щипала себя за запястье под столом. Нервный жест. Такой же был у Полины с сыром.
После третьего тоста Кристина встала, подошла к отцу.
– Пап, можно тебя на минуту?
Они вышли в коридор. Галина осталась за столом, но слышала обрывки через неплотно закрытую дверь.
– Почему она здесь, пап?
– Кристина, мы взрослые люди...
– Ты мне обещал! После мамы, ты обещал, что...
– Что я обещал?
– Что никого не будет!
Виктор вернулся через десять минут. Сел рядом, положил руку на стол. Пальцы подрагивали.
– Поедем, – тихо попросил.
Они уехали, не дождавшись торта. В машине молчали. Фонари бежали по стёклам оранжевыми полосами. Виктор вёл «Форд», не отрывая глаз от дороги.
– Она боится меня потерять, – сказал наконец. – Маму потеряла. А теперь думает, что другая женщина заберёт отца.
– Мне уйти?
– Нет. Но мне нужно с ней поговорить. Не сегодня. Сегодня она невеста.
Поговорить не удалось. Кристина позвонила отцу в первый день нового года.
– Или ты расстаёшься с ней, или я больше не приду!
Виктор стоял у окна с телефоном. Галина сидела на диване в его квартире, где провела новогоднюю ночь впервые. Ёлка мигала красным и зелёным. Пахло мандаринами и сгоревшими бенгальскими огнями.
– Кристина, послушай...
– Нет, пап! Это ты послушай! Она бывшая жена моего мужа! Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Ну вот, типа, на работе у Рома узнают, что его тёща, ну, формально, его же бывшая жена...
– Формально она мне пока не жена.
– Но будет! Я по глазам вижу!
Виктор помолчал долго. Галина видела, как напряглись желваки на его скулах.
– Кристина, я люблю тебя. Ты моя дочь, и это не изменится. Но я прожил четыре года один. И имею право быть счастливым.
– А моё право?
– Твоё право выбирать, с кем общаешься. Но не выбирать за меня.
Короткие гудки. Кристина повесила трубку.
Виктор отложил телефон и сел рядом. Ёлка мигала. За стеной соседи пели караоке, фальшиво и пьяно.
– Может, она права, – тихо сказала Галина.
– В чём?
– В том, что всё это ненормально. Я ведь пришла к тебе с дурацким планом. И теперь из-за меня ты с дочерью поссорился.
– Остановись. – Он взял её за руку. – Кристина злится не на тебя. Она злится на то, что мир не стоит на месте. Что я больше не тот папа, который принадлежит ей одной.
– Но если бы не мой идиотский план мести, мы бы не встретились. Я бы сюда не попала.
– Знаешь, что мне Нина говорила? «Витя, важно не как люди встретились, а зачем они остались». Ты осталась не ради мести. И я рядом не из-за плана. А потому что хочу.
Галина прижалась к его плечу. Ёлка мигала. Соседи допели и начали заново. Было тихо, тепло и больно одновременно.
Январь, февраль, март, апрель. Кристина не приходила. Не звонила. Отвечала отцу односложно: «Нормально», «Да», «Нет», «Пока».
Виктор не показывал, как ему тяжело. Но Галина видела. Он стал медленнее работать в мастерской. Подолгу сидел у окна. Перестал бриться по выходным.
Роман тоже был не в восторге, по рассказам Зинаиды.
– Представляешь, Галка, он на работе жалуется, что бывшая жена его преследует! – подруга прижала телефон плечом, одновременно помешивая что-то у себя на плите. – Типа, ты специально влезла к Виктору, чтобы ему жизнь испортить!
– Мне? Ему жизнь испортить? Я, между прочим, счастлива.
– Ну вот. А он нет. Кристина, говорят, характер показывает. Деньги тратит, по ресторанам таскает, а дома ни сварить, ни убрать.
– Зин, мне это неинтересно.
– Врёшь. Тебе интересно. И мне интересно. Ладно, рассказывай лучше про Виктора.
Галина рассказывала. Как они вместе красили стены в спальне и она уронила банку краски ему на ботинки. Как он научил её отличать дуб от ясеня на ощупь, с закрытыми глазами, просто по текстуре волокон. Как по вечерам они сидели в мастерской: она читала, он строгал, и тишина между ними была не пустой, а тёплой, как одеяло.
– Галка, ты влюбилась как кошка, – вздохнула Зинаида. – А помнишь, как кричала «стану ему тёщей, пусть удавится»?
– Помню. Стыдно.
– А чего стыдно? Если бы не тот план, ты бы Виктора в жизни не встретила.
Зинаида попала в точку. Галина, хоть и не любила признавать, что подруга бывает права, на этот раз промолчала.
Всё изменилось в июне.
Галина стояла у плиты. Варила борщ. Тот же рецепт, та же деревянная ложка. Но кухня была другая. Кухня Виктора, в которую она перевезла свои кастрюли, специи и тот самый кактус с подоконника. Кактус, кстати, зацвёл впервые за десять лет. Маленький розовый цветок на колючем теле.
Телефон зазвонил. Виктор снял трубку в комнате. Галина слышала его голос: тихий, ровный, потом удивлённый, потом взволнованный.
Он вышел на кухню.
– Кристина звонила.
– Что-то случилось?
– Беременна. Восемь недель.
Галина выключила газ. Опёрлась руками о край плиты. Горячий пар от борща поднимался вверх, и она смотрела сквозь него на Виктора, который стоял в дверях, большой, растерянный, с телефоном в опущенной руке.
– А Роман?
– Со слов Кристины... не в восторге. Сказал, что «не планировал так рано».
– Знакомая фраза.
Виктор сел за стол. Потёр лоб ладонью.
– Она плакала, Галя. Первый раз за полгода позвонила и плакала.
– Она хочет к тебе приехать?
– Боится. Думает, что я обижен.
– Ты обижен?
– Я отец. Какая обида.
Галина подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к спине. Свитер пах деревом. Всегда деревом.
– Скажи ей, пусть приезжает.
Кристина приехала через два дня. Худенькая, бледная, с тёмными кругами под голубыми глазами. Стояла на пороге, теребя ремешок сумки.
– Пап...
– Заходи, дочка.
Он обнял её. Она уткнулась ему в грудь, и плечи затряслись. Галина стояла в глубине коридора и не знала, куда деть руки.
Потом сидели на кухне. Борщ доварился. Кристина ела, быстро, жадно, макая хлеб в бульон. Между ложками говорила:
– Ром мне сказал, ну вот, типа, он не готов. Что надо «пожить для себя». Что ребёнок, это, типа, ответственность, к которой он не готов. А я ему: тебе сорок пять, ты к чему вообще готов?
Галина молча подвинула к ней тарелку с хлебом. Их глаза встретились. Кристина замерла с ложкой у рта.
– Вы же через это проходили? С ним?
Галина кивнула.
– Он мне говорил, что вы его не понимали. Что задавили его. Что ему нужна была свобода.
– А теперь?
– А теперь мне кажется, что он просто... ну, не умеет быть рядом. По-настоящему.
– Тебе не кажется.
Кристина посмотрела на отца. Потом на Галину. Потом снова на отца.
– Пап, прости меня. За зиму. За то, что не звонила. За ультиматум. Я была дурой.
– Ты была напугана. Это разные вещи.
– Галина Петровна, я... Мне стыдно. Я на вас кричала. А вы ему борщ варите.
– Галя. Просто Галя.
И тут Кристина вдруг засмеялась. Нервно, сквозь мокрые ресницы, но засмеялась.
– Знаете, что самое смешное? Ром вчера говорит: «Ну ты же понимаешь, твой отец встречается с моей бывшей женой, это цирк». А я ему: «Единственный клоун тут, типа, ты». И он так обиделся, представляете!
Виктор кашлянул, пряча улыбку. Галина налила чай. Три чашки. Сахар, молоко, пряник на блюдечке. Как будто они вот так сидели всегда.
Потом приехала Полина. Познакомилась с Кристиной по-человечески, не как в университете, мельком, а за столом, при борще. Две девочки, у которых один и тот же мужчина сломал семью. Сначала одну, потом другую. И которые, сидя рядом, обнаружили, что у них одинаковые нервные привычки: одна грызёт сыр, другая теребит ремешок.
– Это вообще ненормально, – сказала Полина, глядя на Кристину.
– Типа, что ненормально?
– Что мой папа, твой муж. Что мамин Виктор, твой папа. Мы как в сериале.
– Ну вот, да, типа мексиканский.
– Бразильский.
– Какая разница?
Обе засмеялись. Галина стояла у плиты и чувствовала, как что-то внутри, натянутое и больное, наконец ослабевает. Как нитка, которую тянули, тянули, а она взяла и не порвалась. Просто обмякла.
Виктор вошёл на кухню с мешком яблок.
– Соседка отдала. Антоновка. Будем шарлотку печь?
И они пекли вчетвером. Полина резала яблоки, Кристина взбивала яйца и роняла скорлупу в тесто, Виктор молча доставал скорлупу, Галина сыпала сахар и корицу. Кухня пахла яблоками, корицей и чем-то ещё, чему Галина долго не могла подобрать названия. Потом поняла. Домом. Пахло домом.
Роман объявился в августе. Позвонил Полине, а не Галине. Голос виноватый, непривычно тихий.
– Полин, привет. Как ты?
– Нормально, пап. Ты чего звонишь?
– Кристина от меня ушла. К отцу. Живёт у него.
– Я знаю.
– Она беременна.
– Тоже знаю.
– Полин, я дурак.
Дочь помолчала. Покрутила в руке кусок сыра.
– Это ты маме скажи.
– Маме? Она меня даже слушать не станет.
– Станет. Она добрая. Злая, но добрая.
Роман пришёл в квартиру Виктора в субботу. Стоял на пороге с тортом и нелепой улыбкой, в модных очках, которые съехали на кончик носа. Виктор открыл дверь, посмотрел на него сверху вниз.
– Роман Андреевич.
– Виктор Сергеевич. Я это... Кристина тут?
– Тут. Заходите.
Они сели за стол. Все. Виктор, Галина, Кристина, Полина и Роман. Борщ дымился в тарелках. Хлеб нарезан. Тот самый стол, крышку которого Виктор шлифовал в утро, когда Галина приехала мириться.
Роман ел молча. Потом поднял голову.
– Вкусный борщ.
– Мама варила, – сказала Полина.
– Я знаю. Двадцать лет такой борщ ел.
Тишина. Часы на стене тикали. Виктор сделал их сам, из ореха, с медными стрелками.
– Рома, – Галина положила ложку. – Ты зачем пришёл?
– Хочу быть рядом. С Кристиной. С ребёнком. Я понял, что был неправ. Ну ты же понимаешь...
– Не понимаю. Объясни.
Роман снял очки. Без них он выглядел старше и как-то человечнее.
– Я боялся. Стареть боялся. Думал, если рядом молодая, красивая, значит, я ещё ого-го. А оказалось, ого-го тут ни при чём. Ребёнку нужен отец. Кристине нужен нормальный муж, а не трофейный мужик на выходных.
Кристина смотрела на него, не моргая.
– Ром, если ты опять через полгода будешь «искать себя», я тебе так навешаю, что искать будешь зубы.
Виктор поперхнулся борщом. Полина хрюкнула в кулак. Галина прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
Роман кивнул. Серьёзно, без обычного «ну ты же понимаешь».
– Не буду. Обещаю.
Вечером, когда все разошлись, Галина мыла посуду. Виктор вытирал тарелки полотенцем. За окном августовский вечер, тёплый, с запахом скошенной травы. Кактус на подоконнике выпустил второй бутон.
– Виктор.
– М?
– Помнишь, Зинаида сказала, что если я за тебя выйду, стану Ромке тёщей?
– Помню.
– Формально, я и стала. Технически.
– Технически.
– А по факту я стала бабушкой.
Он повернулся к ней. Полотенце в руках, капля воды на подбородке.
– Рано ещё. Ребёнок зимой только родится.
– Всё равно. Я ехала к тебе ради мести, а получила семью.
Виктор улыбнулся. Тихо, как улыбался всегда. Положил полотенце, взял её мокрую руку и поднёс к губам.
– Галина Петровна, а вы помните ту полку из ДСП?
– Ту самую?
– Она рассыпалась. Через четыре месяца, как я и говорил.
– Знаю. На балкон выставила.
– А стол, который я тебе сделал на день рождения?
– Стоит.
– Вот. Настоящее дерево не рассыпается.
Галина засмеялась. Прижалась к нему, мокрыми руками, в фартуке, с мыльной пеной на пальцах. Он обнял её, как умел: крепко, надёжно и так, будто никуда не торопится.
На стене тикали ореховые часы. Борщ стыл в кастрюле, оставленный на завтра. За окном кто-то из соседей играл на гитаре, фальшиво, но старательно. Кактус розовел вторым бутоном.
И Галина подумала, что месть, конечно, штука глупая. Но иногда, очень редко, самые глупые идеи приводят к самым правильным людям.
Рекомендуем почитать