Не люблю родительские сборища сильнее, чем стоматолога и походы в МФЦ вместе взятые.
Не потому, что мне есть чего стыдиться. У меня дочка отличница. Ну, почти. Бывает, что двойка по контрольной, но это «учительница придирается», а в остальном – золотой ребенок. Нет, дело в другом.
В этих школьных коридорах пахнет так, будто здесь смешали кипяченые макароны, хлорку и чью-то несбывшуюся мечту. И в этом запахе просыпается во мне та самая девочка, которую вызывали к доске, когда она не выучила стих.
Мне 38. У меня свой маленький бизнес. Я управляю пятью сотрудницами и ни разу не повысила голос. Но когда завуч смотрит на меня из-под очков, я снова оказываюсь в третьем классе с двойкой по математике.
В общем, в прошлую среду я опоздала.
Влетела в класс, когда все уже сидели6 батарея мам с одинакоово-улыбо-натянутыми взглядами и две хмурые женщины, которых я приняла за бабушек, но оказалось – тоже мамы. Просто без косметолога.
– Садитесь, – сказала учительница.
Ее зовут Галина Петровна, и она единственный человек, который может произнести фамилию «Пупкова» с таким ужасом, будто это диагноз.
Я села на свободный стул. Рядом сидела девушка. Лет двадцать пять. Беременная. Огромный живот, такой, что парта не закрывается. Я подумала: «Ничего себе, молодые мамы пошли. Ей в декрет скоро, а она – на собрание».
Девушка повернулась ко мне и сказала:
– Помогите, пожалуйста. Достаньте ручку из сумки. Не долезу.
Я достала. Розовую, с единорогом.
– У вас тоже дочка?
– спросила я шепотом.
– Ага. В четвертом классе.
Я чуть не поперхнулась. Ей лет двадцать пять, старшей дочке – десять. Значит, родила она в пятнадцать.
Но на ее лице не было ни капли той самой «испорченной юности», которую так любят рисовать бабки у подъезда. Было спокойствие. Такое, будто она знает про жизнь не в пример больше, чем все мы, сидящие тут, с ипотеками и годовыми отчетами.
Галина Петровна начала:
– Переходим к главному. Поведение на переменах. Пупкова опять бегала.
Я внутренне сжалась. Пупкова – моя.
– Екатерина Пупкова устроила соревнование: кто дальше спрыгнет с подоконника. На третьем этаже.
Тут я не выдержала:
– Она жива?
– Жива, к счастью. Но мы пьем валерьянку всем классом.
Мамы захихикали. А беременная соседка вдруг положила руку мне на колено – негромко, успокаивающе.
– Моя тоже прыгала, – шепнула она. – Надо просто лестницу засчитать за спорт. Дети не бесятся – они тренируются.
Я посмотрела на нее с благодарностью. Галина Петровна тем временем выдала:
– И последнее. Некоторые дети приходят в школу без сменной обуви. В джинсах с дырками на коленях. И, – она сделала паузу, – с маникюром.
Все посмотрели на меня. У дочки – маникюр. Не вульгарный, просто гель-лак, бледно-розовый. Я его разрешила. И джинсы с дырками – разрешила.
– Это негигиенично, – отчеканила Галина Петровна. – И не по форме.
– А где в форме написано про дырки? – спросила я.
Галина Петровна посмотрела на меня как на возмутителя спокойствия. Мамы замерли. Кто-то за спиной прошептал: «Пупкова пошла в мать».
– И еще, – добавила учительница, – хочу обратить внимание родителей на круг общения ваших детей. У некоторых, – она бросила взгляд на беременную соседку, – старшие дети подают плохой пример младшим. У нас была ситуация, когда пятиклассница принесла в школу вейп.
Тут беременная не выдержала.
– Это вы про мою старшую? – спросила она спокойно, но так, что в классе стало тихо.
– Я не называю фамилий, – ответила Галина Петровна. – Но если вы узнали...
– Узнала. Моей старшей – десять. Она в четвертом. Вейпа у нее не было. Ваша коллега, Ирина Семеновна, перепутала ее с другой девочкой. Мы разобрались. Но вы, Галина Петровна, продолжаете это обсуждать на собраниях третью четверть подряд.
Я смотрела на нее и думала: где эта девчонка была все мои школьные годы, когда меня вызывали к доске? Почему она не сидела за соседней партой и не шептала: «Не бойся, они просто злые, потому что устали»?
Галина Петровна покраснела.
– Я вас не узнала, извините. Вы... вы мама... Алевтины?
– Алевтины и Матвея, – кивнула беременная и погладила живот. – И еще одного, который пока без имени.
– Но вы же... – учительница запнулась. – Вы сами еще ребенок.
– Мне двадцать шесть. У меня двое детей. Третий в животе. Старшая – отличница. Средний – в садик ходит. Муж работает. Я учусь заочно на психолога. Вопросы?
Вопросов не было. Галина Петровна открыла рот, закрыла, потом сказала:
– Дети, которые бегают на переменах, будут оставаться после уроков.
Тема закрыта.
После собрания я догнала ее в коридоре.
– Спасибо, – сказала. – За Пупкову и за маникюр. Вы меня вдохновили.
Она засмеялась.
– Я просто старая мать. У меня уже иммунитет к этим собраниям. А вы? У вас дочка в четвертом?
– Да. И она прыгает с подоконников.
– Через год перестанет. Честно. Скажет: «Мам, это глупо». И вы заскулите, потому что она станет взрослой.
– А вейпы?
– Честно? Был один случай. В пятом классе. Мы поговорили. Я сказала: «Если я узнаю, что ты куришь эту дрянь, я сама заставлю тебя выкурить блок. В моем присутствии. И будешь блевать у меня на глазах». Она больше не брала. Но этого я Галине Петровне не сказала. Пусть боятся.
Я вышла из школы на свежий воздух. Закурила. Сама. Потому что нервы.
И подумала: а ведь действительно. Мы, родители, ходим на эти собрания, как на Голгофу. Мы терпим, мы улыбаемся, мы киваем. И забываем, что наши дети — это не «Пупкова, которая бегает». И не «маникюр не по форме». И даже не «джинсы с дырками».
Они – это мы. Только без этой брони, которая вырастает к тридцати годам. С коленками в ссадинах и с вопросом «мам, а почему они злые?».
А мы стоим в коридоре и не знаем, что ответить.
Потому что правда в том, что злые – не они. Злые – это страх. Страх, что наши дети вырастут, уедут, забудут. Страх, что мы сами когда-то прыгали с подоконников, а теперь говорим: «не бегай, упадешь».
Я тогда пришла домой. Дочка сидела за уроками, задрав ноги на стол. В джинсах с дырками. С бледно-розовым маникюром.
– Мам, ну как собрание?
– Нормально.
– Опять про меня говорили?
– Говорили.
– Я прыгала с подоконника?
– Прыгала.
Она вздохнула.
– Ладно. Я больше не буду.
– Правда?
– Правда. Теперь я научусь прыгать с гаража. Там выше.
Я хотела сказать что-то про технику безопасности. Про «ты меня в гроб загонишь». Про «в моем детстве мы так не делали».
Но вместо этого я сказала:
– Научишься – покажешь.
Она подняла на меня глаза.
– Ты серьезно?
– Серьезно. Только шлем купим.
– Мам, ты крутая.
– Я просто старая. Иду спать.
Я ушла на кухню. Налила чай. Услышала, как дочка поет в комнате под какую-то дурацкую песню. И подумала: господи, какое счастье, что у нее есть эти джинсы с дырками. Какое счастье, что она прыгает. Что она живая.
А маникюр – это вообще ерунда.
Главное, чтобы руки были теплые.
И чтобы когда-нибудь, когда я стану старой и злой, как Галина Петровна, она вспомнила, что я разрешила ей прыгать. И не перестала прыгать сама.
Я допила чай. Пошла проверять уроки. Математика была решена неверно, полужирным шрифтом, с одной стороны. Я зачеркнула, написала: «Переделай. И когда уже научишься вычитать столбиком?».
Потом зачеркнула и это. Написала: «Давай вместе. Завтра. А сегодня спи».
Вот и все собрание.
***
А та беременная… – Теперь мы дружим. Она консультирует меня по психологии детского бунта. Я ее – по открытию ИП. В следующую среду мы идем вместе записывать ее третьего ребенка в ту же школу.
Галина Петровна напишет заявление на увольнение. Шутка. Но если честно, я бы на ее месте написала.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал