— Мам, ну какой врач? У меня платеж по кредиту в пятницу, мне еще за КАСКО отдавать, — голос Максима в динамике звучал не виновато, а скорее раздраженно.
Я смотрела на глянцевый бланк с печатью клиники. Внизу неровным почерком невролога была выведена сумма за курс капельниц и блокаду. Тридцать две тысячи рублей. До моей зарплаты оставалось десять дней и чуть больше тысячи на карте.
— Макс, ну я же не просто так звоню, — я попыталась сесть ровнее, но поясницу тут же прострелило тупой болью. — Сегодня с кровати сползала минут сорок. В поликлинике бесплатные талоны к специалисту только на конец ноября. Я так работать не смогу.
В трубке повисла пауза. Я отчетливо услышала, как хлопнула дверца его новой машины — звук тяжелый, глухой.
— Ну слушай, надо было откладывать на такие вещи. У меня сейчас вообще всё впритык. Я зимнюю резину еще не брал, хороший комплект под восемьдесят тысяч выходит. Давай ты как-нибудь сама перехватишь у тети Нины или у коллег? Или с кредитки сними.
— У меня лимит исчерпан, Максим. Я с нее тебе на страховку недостающее переводила три недели назад.
— Мам, ну я же сказал, что с зарплаты всё верну! — он уже откровенно злился, словно это я отрывала его от важных дел своими капризами. — Всё, мне ехать надо, давай вечером наберу.
Экран погас. Я аккуратно положила телефон на кухонный стол, прямо поверх рецепта, который теперь не на что было выкупать. Спину снова стянуло спазмом, но просить денег было больше не у кого.
За окном стремительно темнело. Я сидела на жесткой табуретке, боясь лишний раз пошевелиться, и водила пальцем по экрану старенького смартфона. Приложение аптеки заботливо предлагало аналоги, но даже с ними итоговая цифра в корзине пугала.
Для снятия спазмов в мышцах лекарство в ампулах — почти восемьсот рублей. Плюс шприцы, мазь, обезболивающее. И самое главное — услуги процедурного кабинета в клинике. По тысяче за сеанс, а их назначили минимум десять.
Я свернула аптеку и открыла онлайн-банк. На экране уныло светились 1240 рублей. До десятого числа, когда придет аванс, еще жить и жить. В холодильнике лежат полпачки творога, десяток яиц и немного борща, который я варила в воскресенье. На автобус до работы хватит, если не покупать свежий хлеб каждый день. А вот на то, чтобы просто нормально ходить — нет.
Поясница снова напомнила о себе тупым, тянущим спазмом. Я попыталась встать, опираясь обеими руками о столешницу. Привычное движение далось с таким трудом, будто мне разом накинули лет тридцать. Взгляд снова зацепился за белый листок с врачебными печатями. Для Максима эти тридцать с лишним тысяч — даже не полный комплект зимней резины на его новую иномарку. Для меня — цена возможности вставать по утрам без слез.
«Мам, ну это же шанс! Таких цен больше не будет, она почти новая, один хозяин», — Максим тогда чуть ли не светился. Год назад я сидела за этим же столом, только на карте у меня лежали совсем другие цифры. Четыреста тысяч. Я их копила три года — хотела сделать косметический ремонт в квартире, поменять старые железные трубы, которые постоянно капали и покрывались слизью. Хотела ещё съездить в санаторий подлечить колено.
Но сын пришел с горящими глазами и железным обещанием: «Я всё верну за год, мам. Буду подрабатывать, возить тебя на дачу, в поликлинику, куда скажешь». Я сомневалась, смотрела на эти деньги, которые так долго копила, но в итоге нажала «перевести». Помню, как он меня обнял, как подхватил на руки: «Ты у меня самая лучшая, я никогда этого не забуду».
Забыл. Как-то незаметно обещание «возить куда скажешь» превратилось в «ой, мам, мне некогда, я на мойку записан», а долг просто растворился в воздухе. Ремонт так и остался не начатым, трубы всё так же капают и теперь ещё гудят, а колено просто отказывается разгибаться.
Я сидела в полутемной кухне и по привычке начала сама себя уговаривать. Ну правда, ему тридцать, самый возраст — когда еще на нормальной машине ездить, если не сейчас? Молодость-то одна. А я что? Я привыкла. Всю жизнь как-то обходилось. Помню, как в девяностые тянула его одна: ему — куртку новую к школе, себе — старые сапоги гуталином мазала, чтоб не промокали. И ничего, живая.
Это такая материнская забота: сначала отдаешь лучший кусок, потому что он растет, потом — деньги на курсы, потому что ему нужно будущее. А потом по инерции веришь, что твои проблемы — это так, пустяки. Подождут. Спина? Ну, полежу лишний час, погрею старой грелкой, авось отпустит. У него же кредит, обязательства, там проценты капают. Ему нужнее. Я повторяла это про себя столько раз, что мантра казалась единственно верной правдой. И очень не хотелось признавать, что за моей «добротой» прячется обыкновенный, воспитанный мною же эгоизм.
Максим перезвонил через час. Я уж грешным делом подумала — остыл, совесть заела, нашел какой-то вариант. Но голос в трубке просто звенел от восторга.
— Мам, ты не представляешь, какую вещь я урвал! Заехал в тюнинг-ателье, взял коврики «Эва», ну такие, сотами, помнишь, показывал? Но не обычные, а премиум-серии, с высокими бортами и кожаной окантовкой. Прямо в цвет салона, один в один.
— Дорогие, наверное? — я прижала трубку к уху плечом, пытаясь дотянуться до чайника.
— Семь пятьсот за комплект, но они того стоят! Зато теперь никакой жижи под ногами, салон как в лимузине. И еще взял освежитель японский, «меловой», пахнет дорогим парфюмом. Слушай, а ты чего такая грустная? Опять из-за спины своей страдаешь?
Я слушала про «японский мел» за полторы тысячи и кожаные канты, а в голове щелкал невидимый калькулятор. Семь пятьсот. Это три сеанса физиотерапии. Или годовой запас моих таблеток от давления.
— Да нет, — выдавила я, глядя на трещину в старой плитке над раковиной. — Коврики — это важно. Машину надо беречь.
— Вот и я о чем! Ладно, побежал, надо их уложить, пока не стемнело.
Он отключился, а я так и сидела с пустым стаканом. В груди что-то мелко-мелко задрожало, и это была уже не боль в пояснице.
Ночь я почти не спала — искала положение, в котором поясницу не грызёт раскалёнными щипцами. К утру, когда город за окном зашевелился серыми тенями, я поняла: гордость сейчас — это непозволительная роскошь. Набрала Максима, когда он, судя по звукам, уже прогревал свою машину перед выездом в офис.
— Максим, послушай меня внимательно, — голос предательски дрогнул, и я сжала свободную руку в кулак. — Мне завтра нужно оплатить первый взнос в клинике. Шестнадцать тысяч. У меня их нет. Совсем. Ты можешь снять эту сумму с той кредитки, про которую говорил, или перехватить у кого-то? Я отдам с аванса часть, и...
— Опять ты за своё? — перебил он, и я буквально кожей почувствовала, как он там, в салоне, закатывает глаза. — Мам, ну мы же вчера всё обсудили. Я не печатаю деньги. У меня график платежей, КАСКО, бензин. Ты же взрослая женщина, ну как-то надо планировать бюджет, а не сваливать всё на меня в последний момент. У всех проблемы, я же не бегаю к тебе за каждым рублём.
— Максим, я тебе четыреста тысяч отдала. Своих. Наличными. На эту самую машину, в которой ты сейчас сидишь.
— Ты теперь будешь мне ими до пенсии попрекать? — в трубке послышался резкий скрежет, видимо, он тронулся с места. — Это был подарок, ты сама так сказала. Всё, я в пробке, мне некогда. Решай как-нибудь сама, ты же не маленькая, разберёшься.
Короткие гудки ударили по ушам больнее, чем спазм в спине. «Не маленькая». Слово «подарок» повисло в воздухе. Я медленно опустила телефон на колено. В этот момент в груди что-то окончательно переключилось. Жалость к сыну, которая годами работала как анестезия, вдруг выветрилась, оставив после себя только холодную пустоту. Я поняла, что помощи не будет. Вообще никакой. Никогда.
Я медленно дошла до спальни, держась за стену — обои в коридоре отклеились на стыке, и я машинально пригладила их ладонью. В комнате пахло моими лекарствами. На комоде стояла лакированная шкатулка, которую муж подарил мне еще на десятилетие свадьбы. Внутри — тонкая золотая цепочка, пара колец с выпавшими камешками и они. Тяжелые, старомодные серьги с красными корундами. Мама отдала их мне, когда Максим только пошел в первый класс, сказала: «Пусть лежат на черный день, Лида. Мало ли что».
Чернее дня уже, кажется, не придумаешь.
Я взяла одну сережку, почувствовала на ладони её холод и вес. Раньше я думала, что это — мое приданое, память, которую нужно во что бы то ни стало передать будущим внукам. А сейчас смотрела и видела в этих красных камнях не память, а десять сеансов капельниц. Пять коробок лекарств. Возможность снова ходить в магазин, не превращая каждый шаг в подвиг. Я нашла в тумбочке старый потертый кошелек, сложила туда золото и щелкнула замочком. Руки больше не дрожали. И произнесла вслух: если я сама себе не помогу, то эти «семейные ценности» просто сгниют вместе со мной в этой квартире под аккомпанемент рассказов о новых ковриках.
Подпишитесь на канал. Я старалась, не будь жадиной 😉 поставь Лайк!