Звонок в дверь раздался через час, когда я уже спрятала кошелёк в сумку. Сердце предательски ёкнуло: приехал. Всё-таки совесть есть, понял, что перегнул палку. Я, приволакивая ногу и цепляясь за косяки, дошла до прихожей. На пороге стоял Максим — разрумянившийся, в своей новой куртке, пахнущий тем самым «дорогим парфюмом». В руках он держал пакет из супермаркета.
— Мам, ну чего ты трубку бросила? — он зашёл, не дожидаясь приглашения, и по-хозяйски кинул ключи на полку. — Я подумал, ты там совсем раскисла. Вот, купил тебе твоих любимых пирожных, тех, что с шоколадным кремом. Давай чай попьём, поговорим спокойно.
Я молча смотрела на пакет. Пирожные за двести рублей вместо тридцати тысяч на капельницы. Какая-то злая, почти издевательская ирония. Мы прошли на кухню. Максим сел, привычно отодвинул мою недопитую кружку и стал доставать из пакета коробку с пирожными.
— Слушай, я чего заехал-то... Ты не обижайся на утреннее, просто в самом деле прижало. Я тут посмотрел прогноз — через три дня заморозки, а у меня «лето» совсем лысое. Если сейчас не переобуюсь, разобью машину к чертям, а она же в залоге у банка. Короче, мам, я помню, у тебя в шкатулке лежали те дедовские монеты и старые серьги с камушками. Ты их всё равно не носишь, только просто так вещи лежат. Давай я их в ломбард закину под залог? Как только премию дадут в конце месяца — сразу выкуплю и верну на место. Клянусь, это буквально на пару недель, выручай.
Я молча смотрела, как он тянется за пирожным, совершенно уверенный, что вопрос решён.
— Нет, — сказала я.
Максим замер с пирожным в руке.
— В смысле «нет»? Мам, ты не поняла, я же выкуплю их с премии...
— Я всё поняла. Никаких ломбардов. Мои вещи останутся дома.
Я потянулась к сумке на соседнем стуле, вытащила бланк из клиники и положила на стол прямо рядом с открытой коробкой.
— Вот, — я постучала пальцем по итоговой цифре с синей печатью. — Мой счёт за лечение. Без него я скоро не смогу нормально ходить. Утром ты посоветовал мне занять эти деньги у коллег, потому что у тебя новые коврики и каско. А сейчас приехал забирать бабушкины серьги на зимнюю резину.
Сын уставился на рецепт. Его лицо стало красным.
— Ты специально сейчас это устраиваешь? — он резко бросил пирожное обратно в упаковку. — Мстишь мне за утро? Я же русским языком объяснил, что у меня безвыходная ситуация!
— У меня тоже, Максим. Только я решаю её сама. Мои вещи и деньги отныне идут только на моё здоровье. Твоя машина — твои проблемы. Забирай свои пирожные и иди думай, где взять в долг.
На следующее утро я ехала в клинику на сорок втором автобусе. Свободных мест не оказалось. Пришлось встать у окна, намертво вцепившись в холодный железный поручень. При каждом торможении поясницу прошивало острой, тянущей болью, отдающей глубоко под колено. Раньше я бы ехала и жалела себя. Глотала бы слёзы от жгучей обиды, что родной сын не может подвезти мать до врачей на той самой машине, в которую вложены её же сбережения.
А сегодня этих мыслей не было. Я смотрела на мелькающие за грязным стеклом остановки и весеннюю слякоть под колёсами машин и просто констатировала факт: никто больше не приедет спасать. Это была жёсткая правда, а не многолетняя иллюзия и ожидания благодарности.
Вырученные за бабушкино золото деньги надёжно лежали во внутреннем кармане куртки. Их впритык хватало на оплату капельниц, уколов и физиотерапии. Я молча терпела боль в спине на каждой кочке, но дышать отчего-то стало намного легче.
Из процедурного кабинета я вышла как в тумане. Спину немного «отпустило», но ноги стали ватными, будто совсем чужими. Я медленно спускалась по ступеням клиники и замерла у края тротуара — до остановки было метров триста, но сейчас они казались мне бесконечной дистанцией.
Вдруг у бордюра притормозила старенькая, заляпанная весенней грязью «Лада». Стекло со скрипом опустилось, и я увидела Валентину из третьего подъезда. Мы с ней обычно только кивали друг другу у почтовых ящиков, даже по именам толком не здоровались.
— Лидия Николаевна? — она внимательно посмотрела на моё бледное лицо. — Садитесь скорее, я как раз в нашу сторону.
Я хотела было отказаться, но Валентина уже вышла из машины и открыла мне пассажирскую дверь. В салоне пахло мятной жвачкой. Мы ехали молча. Она не расспрашивала, что случилось, не лезла в душу с советами, просто крутила руль. И эта простая человеческая тишина была почти лечебной. Мой сын на своей новенькой иномарке сейчас был где-то в другом измерении, а здесь, в старой гремящей машине, чужой человек просто вёз меня домой. Без условий, без рассказов про «коврики» и без упрёков.
Валентина высадила меня у самого подъезда. Я медленно поднялась на четвёртый этаж, стараясь не делать резких движений — лекарство начало действовать, но спина всё ещё ныла. В квартире было непривычно тихо. Раньше это безмолвие казалось мне тяжёлым, почти враждебным. Я сразу включала телевизор, чтобы заглушить его.
Сегодня я даже не достала мобильный из сумки. Прошла потом на кухню, не зажигая верхний свет. На столе всё так же белела коробка с пирожными — Максим так её и не забрал. Крем сверху подсох и выглядел неаппетитно. Я закрыла картонную крышку и решительно отправила её в мусорное ведро. Туда же, куда отправились мои вечные попытки его оправдать.
Я набрала в чайник воды и села у окна. В этой пустой квартире мне впервые за долгое время не было одиноко. Я была у себя дома. Одна, но не брошенная, а просто — сама по себе. Тишина больше не пугала, она обволакивала, как старый удобный халат. Больше не нужно было замирать при каждом звуке мотора во дворе, гадая, его это машина или чужая.
Прошло четыре дня. Курс уколов подействовал, и я смогла завязывать шнурки, не задерживая дыхание от простреливающей боли. Жизнь вошла в спокойную колею: работа, процедуры в клинике, тихие вечера на кухне. Максим не звонил. Я тоже.
В пятницу телефон на подоконнике коротко звякнул. Экран высветил сообщение в мессенджере. Я смотрела на сообщение и ловила себя на мысли, что внутри больше нет привычной сжимающей тревоги. Только лёгкое любопытство.
«Мам, привет. Как спина, отпустило? Слушай, тут такое дело. Мы с ребятами завтра в гараже на весь день, будем мою ласточку полировать и резину менять. А у меня дома конь не валялся, пылища везде. Приедешь с утра прибраться? Заодно котлет своих накрутишь, пацанов покормить. Продукты я заказал, курьер привезет. С меня торт к чаю в воскресенье!»
Я перечитала текст дважды. В нём было всё: и непоколебимая уверенность, что моя поясница чудесным образом исцелилась сама по себе, и это барское «продукты я заказал». Максим искренне верил, что мой отказ отдать бабушкино золото и ссора из-за лекарств — это просто так. Возрастной каприз. Подулась, показала характер — и хватит: пора возвращаться к привычному обслуживанию его интересов.
Я смотрела на экран телефона, и впервые у меня не возникло рефлекторного желания вскочить и побежать собираться. Ещё месяц назад я бы уже мысленно перебирала запасы в морозилке, прикидывая, хватит ли домашнего фарша. Я бы выпила две таблетки обезболивающего, натянула тугой бандаж на поясницу и поехала драить чужие полы, потому что сыну тяжело.
Сейчас в его сообщении я видела только наглую, какую-то первобытную простоту. Ему даже не пришло в голову спросить, могу ли я вообще стоять у плиты. Понадобилась бесплатная кухарка на выходные — он и написал.
Мой палец завис над экраном. Высказать всё про платные капельницы и бабушкино золото в ломбарде? Пристыдить? Но доказывать и скандалить — это снова втянуться в привычную игру, где я опять окажусь виноватой.
«Не смогу. У меня свои планы», — набрала я. Без смайликов, без извинений и долгих объяснений причин.
Отправила. Вверху чата тут же нервно запрыгало: «Максим печатает...», но я не стала дожидаться его возмущений. Я просто перевела телефон в беззвучный режим и оставила его лежать на подоконнике.
Телефон на подоконнике ещё несколько раз вспыхивал — Максим не привык к отказам и теперь засыпал меня возмущёнными сообщениями. Я даже не стала их открывать. Знала наперёд каждое слово: про неблагодарность и про то, что я «всё усложняю». Раньше эти фразы жгли, заставляли дёргаться и оправдываться, а сейчас — нет.
Я налила чаю, добавив ложку мёда, купленного сегодня в лавке у дома. Спина отозвалась лишь лёгким, почти незаметным теплом, напоминая, что лечение работает. Я пила его медленно, не подпрыгивая от каждого звука в коридоре и не планируя, что нужно успеть приготовить к его приходу.
На выходных я никуда не поехала. Максим объявился через неделю — пришёл хмурый, надеясь, что я «остыла» и всё вернётся на круги своя. Но я не остыла. Я просто занялась собственной жизнью.