Вена, январь 2006 года. В зале Бельведера на стене остался светлый прямоугольник: ровно там сто лет висел самый известный женский портрет Австрии. Через неделю картину упакуют, оформят таможенный коридор и увезут в Нью-Йорк. Это решение приняли не директор музея и не министр культуры, а трое арбитров после шестидесяти лет официального спокойствия.
«Портрет Адели Блох-Бауэр I» с 1948 года считался национальной собственностью. Принято было повторять, что сама Адель завещала картину государству. Звучало красиво. И только в 1998-м кто-то наконец перечитал её завещание целиком, не пересказывая.
Завещание, которое читали по диагонали
Адель Блох-Бауэр умерла в 1925 году от менингита, ей было сорок три. В завещании она просила своего мужа, сахарного промышленника Фердинанда Блох-Бауэра, после собственной смерти оставить пять картин Климта Австрийской галерее. Слово «просила» здесь ключевое. Юридически коллекция принадлежала не Адели, а Фердинанду: он её собирал, он её оплачивал, он был её единственным владельцем. Адель могла высказать пожелание, как любой человек просит близких о чём-то после своей смерти. Она не могла завещать чужое имущество.
Эту разницу в Австрии полвека никто не замечал. Или замечал, но молчал.
Аншлюс и аккуратная конфискация
В марте 1938 года Австрия стала частью Третьего рейха. Фердинанд бежал в Швейцарию через Прагу, оставив в Вене всё: дом на Элизабетштрассе, фарфор, библиотеку, пять Климтов. Через несколько недель его имущество получило статус «еврейской собственности» и было распределено. Картины попали в галерею Бельведер, тогда переименованную, но физически ту же.
Фердинанд умер в 1945 году в Цюрихе, в эмиграции, практически без денег. В его завещании всё имущество было оставлено троим племянникам и племяннице. Имя племянницы Мария Альтман.
После войны Австрия приняла закон о реституции. Технически он работал. Но был один крючок: для вывоза художественных ценностей за границу требовалось разрешение государственного эксперта. И эксперт это разрешение не давал просто так. Он предлагал сделку: вы получаете назад часть имущества, но Климты остаются в Бельведере. Потому что так хотела Адель. Наследники подписывали. Без подписи нельзя было вывезти даже фарфор.
Всё сходилось. Государство получило пять Климтов на основании пожелания женщины, которой эти картины никогда не принадлежали. Семья получила то, что разрешили вывезти. Закрытый круг.
Хубертус Чернин в архивной пыли
В 1998 году австрийское правительство, под давлением скандалов вокруг музейных коллекций в целом, открыло федеральные архивы по конфискациям нацистской эпохи. Журналист газеты «Стандарт» Хубертус Чернин получил доступ одним из первых.
Он не искал именно Климта. Он листал документы по реституционным сделкам сорок шестого, сорок седьмого, сорок восьмого годов. И в одной папке нашёл переписку между адвокатом семьи Блох-Бауэр и государственным экспертом. Там было сказано прямо: семья соглашается на «дарение» Климтов государству в обмен на разрешение вывезти остальное.
Дарение под принуждением. Это уже не завещание Адели. Это документ, который в любом нормальном суде называется одним словом.
Чернин позвонил Марии Альтман в Лос-Анджелес.
Племянница против республики
Марии Альтман в 1998 году было восемьдесят два. Она бежала из Вены в 1938-м с мужем, оперным певцом, через Кёльн и Ливерпуль. В Калифорнии работала в магазине одежды. К суду с Австрийской Республикой готова была так же, как любой человек её возраста: то есть никак.
Адвоката нашла случайно. Им стал тридцатидвухлетний Рэндол Шёнберг, внук композитора Арнольда Шёнберга, которого тоже когда-то изгнали из Вены. Шёнберг работал в маленькой лос-анджелесской фирме и до этого крупных дел не вёл.
Он попробовал в Австрии. Там для подачи иска нужно было внести залог в размере процента от стоимости иска. Картины оценивались в сотни миллионов. Залог получался около двух миллионов долларов. У Альтман таких денег не было. Австрийская юридическая система формально не отказала. Просто сделала суд невозможным.
Тогда Шёнберг подал в суд в США. Против суверенного государства, по закону FSIA 1976 года, с аргументом: коммерческая деятельность Австрии в Калифорнии (продажа книг о Климте, прокат выставок) даёт юрисдикцию. Австрия ответила, что закон не может применяться к событиям до 1976 года.
Дело дошло до Верховного суда США. Июнь 2004-го, решение шесть к трём в пользу Альтман: закон применяется ретроактивно. Австрия может быть ответчиком в американском суде по событиям 1938 года.
Это был не приговор. Это был только допуск к процессу. Но в этот момент австрийская сторона поняла, что проигрывать в Лос-Анджелесе придётся публично.
Арбитраж в Вене и цифра сто тридцать пять
Стороны согласились на арбитраж в Вене, по австрийскому праву, с тремя арбитрами. Семь месяцев заседаний. В январе 2006-го арбитры единогласно постановили: пять картин Климта, включая «Адель I», должны быть возвращены наследникам.
Австрия не апеллировала. Картины уехали в Нью-Йорк.
Через несколько месяцев Рональд Лаудер, наследник косметической империи Эсте Лаудер и основатель Neue Galerie, купил «Адель I» у семьи за сто тридцать пять миллионов долларов. На тот момент это был мировой рекорд для произведения искусства. Картина с тех пор висит в небольшом особняке на углу Пятой авеню и 86-й улицы Манхэттена.
Шестьдесят лет ушло не на расследование. На расследование ушло шесть месяцев архивной работы Чернина. Шестьдесят лет ушло на то, чтобы кому-то в Австрии разрешили открыть нужную папку.
То, что осталось за рамой
Я понимаю аргумент Австрии: за полвека «Адель» стала частью национальной идентичности. Её называли «австрийской Моной Лизой». Картину учили в школах. Снять её со стены значило снять часть того, что считалось своим.
Но в этом и есть фокус. Идентичность построилась на чужой собственности, оформленной через бумагу под принуждением, и легитимизированной пожеланием женщины, которая ничего этого не подписывала. Сорок три года она жила. Восемьдесят один год картина ждала, когда кто-то прочтёт её завещание буквально.
Если у вас есть другая версия того, почему австрийские эксперты полвека не замечали юридической дыры в основании национальной коллекции, я готов её услышать. Моя простая: они не хотели её замечать.