Май 1831 года, Париж, Большой Салон в Лувре. Под высоким потолком, в верхнем ряду экспозиции, куда зрители смотрят, задирая голову, висит полотно три на два с половиной метра с обнажённой женской грудью и трёхцветным флагом. Публика отводит глаза.
Полотно купило правительство Луи-Филиппа. Через несколько месяцев его сняли с выставки и убрали в запасник. Там оно пролежало почти сорок лет.
Сегодня эту женщину знают на банкнотах, марках и обложках учебников. Между разворотом «слишком неприлично» и «лицо нации» лежит длинная история, в которой имя женщины так никто и не назвал.
Девка с рыбного рынка
Критики 1831 года не церемонились. В газетах её называли «торговкой рыбой», «грязной девкой», «уличной женщиной с фигурой прачки». Делакруа упрекали не в политике. Упрекали в плотности.
Дело в том, что у античной аллегории Свободы должна быть гладкая мраморная грудь, отстранённое лицо и босые ноги, как у статуи. У женщины Делакруа другое. Тёмные подмышки. Грязные ступни. Разорванное платье, которое держится на одном плече будто случайно. Лицо живое, не идеальное. Профиль с тяжёлой нижней челюстью.
Это не богиня. Это кто-то, кого можно было встретить.
Луи-Филипп заплатил за картину три тысячи франков и тут же распорядился отправить её туда, где её не будут видеть. Король-гражданин, которого посадила на трон та самая революция 28 июля, не желал смотреть в её лицо каждый день.
Колпак как алиби
Прошу заметить деталь, к которой обычно относятся как к декорации. На голове у женщины фригийский колпак. В Древнем Риме его носили освобождённые рабы. С 1789 года якобинцы сделали его маркером республики. То есть формально перед нами не уличная женщина, а аллегория Свободы.
Аллегория. С грязными ступнями, в порванном платье, с лицом, которое можно описать словами.
Делакруа знал, что делает. В письмах он называет картину «моей баррикадой» и пишет брату 12 октября 1830 года знаменитую фразу о том, что если не сражался за родину, то по крайней мере для неё пишет. Слова, которые потом попадут во все каталоги.
Но интересно другое. В тех же письмах он не называет женщину Свободой. Он называет её просто «фигурой».
Кого писали на самом деле
Здесь начинается зона мифов, и я разделю их на две версии.
Первая. Прачка Анна-Шарлотта. По легенде, она поднялась на баррикаду, чтобы отомстить за убитого брата, и убила швейцарского гвардейца. История гуляет с середины девятнадцатого века, попадает в популярные сборники, обрастает деталями.
Вторая. Мари Делуэз, торговка цветами или сорочками, в зависимости от пересказа. Якобы она дралась рядом с инсургентами и попала в записки очевидцев.
В архивных свидетельствах о Трёх славных днях обе фигуры есть. В записях Делакруа их нет. Ни писем, ни дневниковых упоминаний, которые позволили бы сказать: вот она, вот её имя.
Похоже, что женщина на холсте собрана из нескольких источников. Античная Ника крылатая. Реальные парижанки на баррикадах, которых Делакруа видел из окна мастерской. И традиция революционных аллегорий, которую он унаследовал от 1789 года.
Ни одно из этих имён нельзя поставить под картиной. Делакруа не дал нам этого права.
Картина в сундуке
Дальше начинается история, которую обычно опускают.
1832 год. Полотно снимают со стены Салона. Официально, в связи с пересменой экспозиции. Неофициально, потому что в воздухе пахнет новыми беспорядками, и аллегория с разорванным платьем выглядит призывом, а не воспоминанием.
1848 год. Февральская революция. Картину достают из запасника, выставляют в Люксембургском дворце. Публика снова видит грязные ступни и трёхцветный флаг.
1849 год. Луи-Наполеон, будущий император, восстанавливает порядок. Картина возвращается в хранилище.
1855 год. Всемирная выставка. Делакруа на пике славы. Полотно достают, показывают, и снова убирают.
В Лувр она попадает только в 1874 году, после падения Второй империи. И именно с этого момента начинается то, что я бы назвал второй жизнью картины.
Когда она стала Марианной
Третья республика искала лицо. Аллегория Марианны существовала с 1792 года, но она была абстрактной: статуи, печати, мраморные бюсты в мэриях. Лица у неё не было.
И тогда республиканцы пришли в Лувр и взяли женщину Делакруа.
Её начали воспроизводить на марках. На школьных плакатах. На фасадах префектур. К концу девятнадцатого века фигура с трёхцветным флагом стала визуальным эквивалентом самой Франции. В 1979 году Французский банк выпустил банкноту в сто франков с портретом Делакруа на лицевой стороне и фрагментом картины на оборотной.
К этому моменту Делакруа был мёртв сто шестнадцать лет. Своего согласия на эту операцию он, по понятным причинам, дать не мог.
Самое любопытное вот что. Чтобы превратить её в национальный символ, республика сделала с картиной ровно то, чего боялся Луи-Филипп. Только наоборот. Луи-Филипп прятал её, потому что она слишком живая. Республика сделала её слишком абстрактной.
На банкнотах с её ступней счистили грязь. С платья, как мне кажется при сравнении репродукций, исчезла часть разрыва. Лицо приобрело симметрию, которой у оригинала нет. Аллегория, которую Делакруа намеренно опустил на землю, снова поднялась на пьедестал. И стала тем, чем он её сделать отказался.
Что осталось от женщины
Если вернуться к простому вопросу, кто эта женщина, ответ выходит неудобный.
Она не Анна-Шарлотта. Не Мари Делуэз. Не Марианна. Не Свобода в чистом виде. Делакруа собрал её из нескольких слоёв: античная богиня, парижанка с баррикады, революционная аллегория. И нарочно не дал ни одному слою победить.
Символом нации её сделали через сорок с лишним лет, когда автор уже не мог возразить. Сделали те, кому было нужно лицо, а не правда. И сделали через ту же цензуру, что и при Луи-Филиппе, только в обратную сторону: тогда отбирали грязь, чтобы не разжигать. Теперь отбирали грязь, чтобы вписать в учебник.
Картина уцелела, потому что оказалась удобной. И именно это, мне кажется, стоит запомнить, когда в следующий раз увидите её на марке или обложке.
Художник написал женщину. Государство сделало из неё знак. Между этими двумя действиями прошло сорок лет молчания, и в этом молчании, на мой взгляд, кроется главное.
Если вы стояли перед оригиналом в зале Моллиен Лувра и заметили то, чего нет на репродукциях, мне интересно ваше наблюдение: какая деталь в живом полотне удивила вас больше всего.