НЕ родись красивой 239
Утром супруги поднялись рано. Ольга умылась холодной водой, особенно тщательно заплела косу, надела чистое платье, повязала платок. Николай растопил печь, поставил чайник.
— Нам отпуск надо брать, — сказал он, наливая чай.
— Возьмём, — сразу ответила Ольга. — Хоть несколько дней. Мне в больнице должны дать.
— И мне на заводе должны. Мы ведь всё равно собирались просить.
Ольга замедлила движение.
Они действительно всё чаще говорили о том, чтобы уехать. Не сразу, не вдруг, но мысль эта давно жила между ними. В Никольск, ближе к своим. Они копили деньги, откладывая на дорогу, на первое время, на новое устройство.
Теперь этих денег почти не осталось.
Ольга опустила глаза.
— Все деньги извели, — тихо сказала она. — На вещи.
— Не все.
— Почти все.
— Значит, переезд подождёт.
Она подняла на него взгляд.
— Ты не сердишься?
— На кого?
— На меня. Я ведь вчера, как сумасшедшая всё покупала.
- Всё надо. Детей раздетых не оставишь. Зато купили на год вперед.
Николай поставил кружку на стол.
— А Никольск?
— Никольск никуда не денется.
Она подошла к нему, положила ладони ему на плечи.
— Ты очень хотел уехать.
— Хотел. И ты хотела.
— Хотела.
— Потом уедем. Оль, с двумя детьми без денег ехать — глупость. Здесь у нас работа, зарплата, комната. А там пока неизвестно что. Значит, пока останемся, — он посмотрел на пелёнки, на маленькое одеяльце, — сейчас у нас другое дело.
Ольга улыбнулась — взволнованно, благодарно.
— Два других дела.
— Вот именно. Два маленьких начальника.
Она впервые за утро засмеялась.
В опеку Ольга шла с замиранием сердца. Дорога казалась слишком длинной, небо — слишком низким, люди на улицах — чужими и медленными. Николай шагал рядом, молча, крепко держа её под руку. Она чувствовала его плечо и от этого не падала духом.
У дверей опеки она остановилась.
— Коля. Я боюсь.
Он посмотрел на неё строго.
— Пошли.
В кабинете было душно. За столом сидела всё та же женщина в очках. Перед ней лежала папка, рядом чернильница, несколько справок, лист с фамилиями.
— По Игнатовым? — спросила женщина.
— Да, — ответил Николай.
Ольга не смогла выговорить ни слова.
Женщина перелистнула бумаги.
— Родственники у детей есть.
Ольга похолодела.
Николай сразу почувствовал, как она напряглась, и крепче сжал её руку.
— Какие родственники? — спросил он.
— Со стороны матери — сёстры и брат. Со стороны отца тоже есть родня. Но семьи многодетные. Живут тяжело. Письменных отказов пока нет, но по предварительным сведениям взять детей к себе они не могут. У одних пятеро, у других шестеро, у третьих своё жильё непригодное. Девочка грудная, мальчик малолетний. На двух сирот никто не решается.
Ольга слушала, и в сердце у неё всё смешалось: жалость к тем людям, горечь, страх, надежда.
— Значит… — прошептала она. — Значит, нам можно?
Женщина посмотрела на неё поверх очков. На этот раз без сухости.
— Временно, до окончательного решения, детей вам передадут. Дальше будете оформлять усыновление. Проверки, документы, характеристики — всё как положено. Понимаете?
— Понимаем, — сказал Николай.
Ольга только кивнула. Губы у неё дрожали.
—Завтра подойдёте ещё раз, но детей сегодня забирайте из больницы.
К вечеру они принесли детей домой.
Ваня посмотрел вокруг. Всё было незнакомо. Сморщился, чтобы заплакать.
— Ма-ма…
Ольга засуетилась.
— Пойдём, Ванечка. Сейчас согреемся.
И тут заплакала Маруся.
Тонко, требовательно, сразу на всю комнату. Ольга поспешно стала разворачивать одеяло.
— Коля, молоко!
Ваня, услышав плач сестры, тоже начал хныкать.
— Ма-а-ма…
Николай растерянно посмотрел на Ольгу.
— Сними ему пальтишко, - велела она.
— Он не даётся.
— Ванечка, милый, дай снять, -Ольга наблюдала за неловкими движениями мужа.
— Коля, не так, рукав зацепился!
— Да вижу я!
— Не пугай его!
— Я не пугаю, он сам орёт!
— Он не орёт, он плачет!
Николай остановился, посмотрел на неё — и вдруг оба, измученные, взволнованные, едва не рассмеялись. Но Маруся снова зашлась криком, и было уже не до смеха.
Комната, ещё утром тихая и прибранная, через час стала неузнаваемой. На стуле лежали детские рубашонки. На печке грелась вода. На столе стояли кружка, ложка, миска с кашей. Под ногами валялась Ванина игрушка. Пелёнки перекочевали со стола на кровать, с кровати на сундук, с сундука опять в руки Ольги.
Дети требовали всего сразу.
Маруся хотела есть, потом срыгнула, потом снова заплакала. Ваня захотел пить, полез к сестре и чуть не опрокинул тазик. Потом вдруг уснул сидя у Николая на коленях, но стоило положить его на кровать — проснулся и заревел так, будто его оставили навсегда.
— Ну чего ты, - вопрошал Николай, неловко качая его на руках. — Мы же тут. Никто тебя не бросает.
Ваня всхлипывал и цеплялся за его рубаху.
— Мама…
Николай замолчал.
Ольга, кормившая Марусю, подняла на него глаза. В них блеснули слёзы, но она только тихо сказала:
— Пусть зовёт. Ему надо.
Николай кивнул.
К ночи они оба уже едва держались на ногах. Ольга всё время забывала, куда положила то пелёнку, то клеёнку, то полотенце. Николай дважды ходил за водой, один раз пролил половину на пол, потом наступил на мокрое место и выругался вполголоса.
— Не ругайся при детях, — устало сказала Ольга.
— Они спят.
И в эту же минуту Маруся заплакала.
Николай поморщился.
Ночь оказалась длиннее всей прежней жизни.
То просыпалась Маруся — есть. То Ваня — пить. То оба вместе. Ольга вставала первой, Николай поднимался следом.
— Ложись, — шептала она.
— Сама ложись.
— Я покормлю и лягу.
— Ты это уже три раза говорила.
— А ты два раза засыпал сидя.
— Неправда.
— Правда.
Посреди ночи Ваня вдруг сел на постели и начал плакать без звука — только рот открыл, а слёз будто уже не осталось. Николай взял его на руки, завернул в своё старое пальто и стал ходить по комнате.
— Тише, парень. Тише. Понимаю я тебя. Всё понимаю.
— Ма-ма, — прошептал Ваня.
Николай сглотнул.
— Нет её, малыш. Нет. Но мы есть.
Ольга услышала и отвернулась, прижимая Марусю к груди.
Под утро всё наконец угомонилось.
Маруся спала в люльке, посапывая и иногда смешно морща нос. Ваня, измученный плачем, уснул поперёк кровати, одной рукой всё ещё держась за Николая. Ольга сидела рядом, не смея пошевелиться. Волосы выбились из косы, лицо было бледным, глаза красными от бессонницы, но в этих глазах светилось такое счастье, что Николай долго не мог отвести взгляд.
Он осторожно высвободил рубаху из Ваниного кулачка, подошёл к Ольге и обнял её сзади.
— Ну что, — тихо сказал он ей на ухо, — с боевым крещением тебя?
Ольга сначала не поняла, потом улыбнулась. Устало, счастливо, почти детски.
— И тебя тоже.
— Оказывается, быть родителями не так-то просто.
Она посмотрела на спящих детей. На Ваню, разметавшегося после тревожной ночи. На Марусю, крохотную, тёплую, уже свою.
— Непросто, — прошептала она. — Очень непросто.
Николай поцеловал её в висок.
— Жалеешь?
Ольга подняла на него глаза — измученные, сияющие.
— Ни одной минуты.
Он тихо рассмеялся, но смех сразу оборвался зевком. Ольга вдруг тоже зевнула, прикрыла рот ладонью, и они оба беззвучно засмеялись, чтобы не разбудить детей.
Потом Николай сел рядом, притянул её к себе. Ольга положила голову ему на плечо.
За окном серело утро. Пермь просыпалась: где-то хлопнула дверь, за стеной загремело ведро, по двору прошли чьи-то шаги. А в их комнате впервые за много лет не было пусто.
Было тесно.
Было беспокойно.
И было до боли живо.
Родителям действительно было непросто. Но Ольга, закрывая глаза у Николая на плече, улыбалась так, будто впервые за долгие годы нашла своё настоящее место в мире.
**
Разрешение на усыновление пришло не сразу, но всё же пришло.
Ольга держала бумагу обеими руками и боялась моргнуть, будто чернила могли вдруг расплыться, исчезнуть, превратиться в ошибку. На листе стояли подписи, печать, строгие казённые слова, но для неё это были не слова. Это была дверь. Открытая дверь в ту жизнь, о которой она боялась даже мечтать.
Продолжение.