— Где она? — спросила я, проглотив ком, застрявший в горле.
Марк продолжал таращиться перед собой.
— Сбежала. Не скажу точно, когда. Просто однажды я проснулся, а ее нет. И вещей ее тоже.
Таня (18)
— Это жестокие слова, — произносит старуха после долгой паузы. — Ты их не заслужила.
Я уж успела подумать о том, что она давно перестала меня слушать: отвлеклась на пение птиц или журчанье самодельного фонтанчика чуть в стороне. Но нет. Слушает. Что-то обдумывает. Правда на меня совсем не смотрит. Может, ей так проще: нет необходимости отражать чужую боль, сочувствовать по-настоящему.
— Да, — соглашаюсь я. — Жестокие. Они меня раздавили. Знаете, как лягушку – автомобиль. Это еще довольно мягкое сравнение.
Старуха поджимает губы. Бросает на меня скупой, блеклый взгляд и ворчливо произносит:
— Вы ведь родня. Помирились, небось. Любите вы, молодежь, сгущать краски.
Мне больно в груди. Хочется схватиться за сердце, чтобы проверить, что там происходит, но я сдерживаю этот драматический порыв. Хотя дело тут не только в излишнем драматизме, тело уже не то. Организм периодически сбоит, напоминая о возрасте.
Вот она какая – реальность. Рассказывая о подростковом периоде, я умудрилась стать той уязвленной, раненой, сбившейся с пути Таней Корягиной, но я давно уже не она. Взрослая тетка, набитая обидами, как чемодан перед дальней дорогой – ни выкинуть, ни распаковать. Какая уж тут «молодежь». Давно не отношусь к этой категории.
— Нет, — сухо говорю я. — Не помирились. Разве можно помириться после таких-то слов?
Старуха морщинистыми руками с выступающими зеленоватыми венами сжимает крепче рукоять своей трости и небрежно замечает:
— Слова… Родные люди часто используют их вместо оружия друг против друга.
Затем она снова поворачивает голову в мою сторону, и мне становится не по себе. Я думаю, что ее нынешнее оружие – глаза.
Она продолжает, хрипло вздохнув:
— Не потому, что им так хочется воевать. А потому что это проще, чем признать свою неправоту и обнажить душу. Эта бедная девочка Нонна, похоже, не могла поладить даже с собой.
Ее последняя фраза меня злит. Да так сильно, что появляется нестерпимое, абсолютно дурацкое желание резко двинуть ногой и выбить проклятую трость из старухиной руки. Естественно, я этого не делаю.
— Расскажи, что было дальше, — неожиданно мягко просит старуха.
И я, как обычно, рассказываю.
***
Когда я проснулась на следующий день и всё вспомнила, мне захотелось снова закрыть глаза и больше не просыпаться. Нонна никогда меня не любила. Поддерживала со мной связь из жалости и только. Нонна, на которую я равнялась, которую считала идеалом женщины, с которой мне всегда было так спокойно и хорошо… отвергла меня. Оставила меня совсем одну в этом мире.
Это было хуже расставания с Дэном. Хуже ненависти, которую я периодически испытывала к самой себе. Хуже ужасной простуды, которую я умудрилась подцепить. Хуже всего.
Я думала об этом сутки напролет, и, даже погружаясь в лихорадочные бессмысленные и беспокойные сны, я чувствовала себя брошенным одиноким маленьким существом, бесполезным и ничтожным. Наверное, это звучит чересчур эмоционально, но описать свои ощущения по-другому не удавалось.
Я выпала из жизни на две недели. Одну – проболела, вторую – тупо доверила автопилоту: если бы меня попросили назвать несколько случайных событий из того времени, я бы не смогла.
Потом пришла в себя. Не смирилась, не приняла ситуацию, просто туман, ранее застилающий мир, рассеялся. Я стала осознанно выбирать, о ком и о чём думать, что делать, куда идти и с кем. Дэн исчез из головы сам собой, безболезненно, будто его там никогда и не было. А вот вырвать Нонну не получалось.
Иногда я думала о нас с ней отстраненно и гадала, как вообще так вышло, что Таня Корягина поместила в самую сердцевину своей жизни эту женщину? Как? Почему именно она? Ответов не было. Зато были долгие разговоры с мамой. И они, как ни странно, помогали.
Часто мне хотелось возненавидеть Нонну. Но я не могла. Никто не мог. Она многим разбивала сердца, и каким-то образом ей всё сходило с рук. В ней всегда было что-то такое, что не позволяло окончательно отвернуться. Какая-то щемящая уязвимость, которую она прятала за ледяным панцирем, но которая иногда просачивалась сквозь трещины. Или, может, я сама её выдумала, чтобы было за что держаться.
Какое-то время я ждала. Что Нонна объявится. Позвонит. Одумается. Извинится. Скажет, что на самом деле любит меня. Или как-то по-особенному посмотрит, и я сама всё пойму без слов.
Не знаю… может, если бы она все-таки объявилась, я бы не сблизилась с мамой. Может, ей нужно сказать спасибо?..
Я долго себя отговаривала от этой идеи, но что толку? Рано или поздно я все равно вернулась бы к этому дому. Возможно, я просто хотела ее увидеть, поэтому и пришла. Не разговаривать, просто посмотреть.
На крыльце сидел Марк. В расстегнутой рубашке, взлохмаченный, осунувшийся, пустой. Постаревший лет на сто. Я медленно подошла к нему, хотела положить руку ему на плечо, но передумала. Почему-то испугалась, что моя ладонь пройдет насквозь, как в глупых ужастиках.
— Где она? — спросила я, проглотив ком, застрявший в горле.
Марк продолжал таращиться перед собой.
— Сбежала. Не скажу точно, когда. Просто однажды я проснулся, а ее нет. И вещей ее тоже.
Я почувствовала такую тяжесть, словно мне на плечи внезапно обрушился весь этот дом. Все его стены, крыша, все воспоминания, которые в нём жили.
— Я знал, что так будет, — сказал Марк. — Только думал, что она хотя бы попрощается. Идиот.
— Искал ее?
Только теперь Марк поднял на меня тусклые глаза и вдруг рассмеялся.
— А какой смысл? И ты не ищи, Тань. Не надо. Себе только хуже сделаешь.
Я поправила лямку сумочки, соскользнувшую с плеча. Нужны мне его советы, как же. Я не стала с ним прощаться. Просто ушла. А когда вернулась домой, застала маму за телефонным разговором. Заметив, что я вошла, она нервно дернулась. Ее напряженное лицо тут же помрачнело. Я застыла на пороге, а мама отвернулась и быстро проговорила в трубку, желая поскорее закончить разговор:
— Спасибо, Игнат. Спасибо, что позвонил. Я… Мне нужно…
В два широких шага я оказалась рядом с мамой и выхватила трубку.
— Дай мне её. Мне нужно с ней поговорить! — выпалила я.
На том конце молчали.
Продолжение следует...