Не родись красивой 240
Николай стоял рядом, молчал.
— Коля, — прошептала Ольга, — значит, правда?
Он взял бумагу, прочитал ещё раз, хотя уже всё понял с первого взгляда.
— Правда.
— Они наши?
Николай посмотрел на неё. В глазах у него дрогнуло что-то тёплое, растерянное, почти мальчишеское.
— Наши, Оль.
Она закрыла лицо руками.
— Господи…
— Только не плачь опять, — тихо сказал он.
— Я не плачу.
Но слёзы уже текли по щекам. Не те тяжёлые слёзы, которыми плачут от горя, а светлые, горячие, почти испуганные. Будто счастье оказалось таким большим, что его тоже надо было выдержать.
Днём Николай пошел в исполком. В опеке получил два Свидетельства о рождении. Нес домой, как самую большую ценность.
Дома вечером они долго сидели над столом, на котором лежали документы на детей. В графе «отец» стояло имя Николая, в графе «мать» - имя Ольги.
Ванечка спал, поджав коленки, во сне всё ещё держась за край одеяла. Маруся сопела в своей люльке, изредка морщила носик и смешно двигала губами, будто продолжала сосать молоко.
— Ну вот, — сказал Николай вполголоса. — Теперь нас четверо Мироновых.
Ольга улыбнулась.
— Четверо.
Она произнесла это слово осторожно, как новое имя.
Вскоре отпуск Николая закончился, Ольга пока считала дни, которые ей выдали, как матери с младенцем. Дальше оставлять брата и сестру было не с кем.
Ванечка требовал глаз да глаз: то тянулся к печи, то опрокидывал кружку, то начинал плакать так тоскливо, что у Ольги сердце разрывалось. Маруся была ещё совсем крошечной.
Решили, что Ольга уйдёт с работы. Другого выхода не видели. Вечером села за стол писать заявление об уходе.
— Иван Сергеевич расстроится, — сказала тихо.
— Расстроится, — ответил Николай. — Хорошего работника никто терять не хочет.
Главный врач действительно оказался не готов.
Ольга вошла к нему после утреннего разбора, когда он сидел за столом, устало сняв очки и потирая переносицу. На столе перед ним лежали истории болезни, справки, какие-то списки. За окном серел сырой больничный двор.
— Иван Сергеевич, можно?
— Да, Ольга Николаевна. Что у вас?
Она подошла и положила перед ним заявление.
Он прочитал первую строку, нахмурился, потом поднял глаза.
— Это что такое?
— Заявление.
— Я вижу, что заявление. Почему об уходе?
Ольга сжала пальцы.
— Детей не с кем оставить.
Главный врач откинулся на спинку стула.
— Так. Подождите. Ваню, насколько я понимаю, можно определить в ясли.
— Ваню — может быть. А Маруся маленькая. Её не возьмут.
— И поэтому вы решили уйти?
— А что мне делать?
Он снова посмотрел на заявление, и Ольга впервые увидела на его сухом, строгом лице почти человеческую растерянность.
— Ольга Николаевна, — сказал он медленнее, — вы понимаете, что таких работников, как вы, найти трудно? Вы тихая, аккуратная, исполнительная. У вас журналы в порядке, справки вовремя, с людьми вы не грубите. Я к вам за всё время ни одной серьёзной претензии не имел.
Ольга вспыхнула.
— Спасибо, Иван Сергеевич. Но…
— Не «но». Давайте думать.
— Я уже думала.
— Значит, будем думать ещё.
Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.
— У вас отпуск до какого?
— До двенадцатого.
— Хорошо. За это время попробуем что-нибудь найти. Ваню — в ясли. По Марусе надо искать человека.
— Человека? — не сразу поняла Ольга.
— Женщину, которая сможет приходить с утра. Сидеть с ребёнком, кормить, менять пелёнки. До вашего возвращения.
Ольга испугалась.
— Чужую?
— Чужую. Родни у вас здесь нет.
— Я не знаю, Иван Сергеевич… Она же маленькая. Как я её оставлю?
— А как вы без работы останетесь? — строго спросил он. — Двое детей теперь у вас. Им хлеб нужен, молоко нужно, одежда нужна. Любовью, Ольга Николаевна, ребёнка не прокормишь.
Она побледнела, но не обиделась. Он говорил сурово, зато правду.
— Я боюсь, — призналась она.
Главный врач вздохнул.
— Все боятся. Особенно хорошие матери.
В тот же день в больнице, будто по невидимой нитке, разошлась весть: Ольге Николаевне нужна женщина сидеть с младенцем.
Женщина нашлась. Анисья Степановна. Знакомая санитарки Прасковьи.
-Вдова, детей своих вырастила, внуки выросли. Сможет приходить с утра. Не задаром, конечно, но по-божески, - рассказывала сама Прасковья, которая принесла Ольге новость.
Ольга прижала ладонь к груди.
— Она хорошая?
Прасковья пожала плечами.
— Строгая. Чистая. Руки крепкие. Детей знает. А что ещё надо?
Ольга не знала, радоваться ей или бояться.
В назначенный день Анисья Степановна пришла к Мироновым.
Невысокая, сухая, в тёмном платке, с цепкими глазами и большими рабочими руками. Вошла, оглядела комнату сразу всю: печь, кровать, стол, люльку с Марусей, Ваню, который выглядывал из-за Николая.
— Тесновато, — сказала она.
Ольга смутилась.
— Да, тесно. Но тепло.
— Тепло — это главное.
Она подошла к Марусе, наклонилась. Девочка спала.
— Маленькая больно.
— Ещё грудная.
— Кормите чем?
— Молоком.
— Пелёнки где сушите?
— У печки. И в коридоре иногда.
Анисья Степановна кивнула, потом вдруг взяла Марусю на руки — ловко, уверенно, без всякой суеты. Ольга вся напряглась.
— Осторожно…
Старуха посмотрела на неё искоса.
— У меня четверо своих было. Ни одного не уронила.
Николай тихо кашлянул, пряча улыбку.
Маруся не проснулась. Только вздохнула и щекой прижалась к тёмной старухиной кофте.
Ольга смотрела на это с мучительной ревностью и облегчением сразу.
— Ну что, — сказала Анисья Степановна. — Посижу. Говорите, что когда давать. Где что лежит — покажете. А бегать каждые полчаса с работы не надо. Ребёнку от вашей тревоги только хуже будет.
Ольга виновато опустила голову.
— Я буду стараться.
— Вот и старайтесь.
Первое время всё было трудно.
Ванечке место в яслях нашлось быстро, но каждое утро он цеплялся за Николая, плакал и не хотел отпускать.
— Не пойду!
— Пойдёшь, — уговаривал Николай, присев перед ним. — Там ребята. Игрушки. Вечером заберу, и пойдём домой.
Ваня всхлипывал.
Николай гладил его по взъерошенным волосам.
—Придется потерпеть. Мне на работу надо. А вечером приду. Обязательно. Даю мужское слово.
Ваня ещё не понимал, что такое мужское слово, но в Николая уже верил. Хныкал, тёр кулаком глаза, однако за воспитательницей всё-таки шёл.
После яслей Николай почти бежал на завод. В цех приходил запыхавшийся, иногда с Ваниной кашей на рукаве. Мужики посмеивались:
— Ну что, Миронов, отец семейства?
— Отец, — отвечал он коротко.
— Труднее, чем кирпич таскать?
Николай усмехался.
— Кирпич хоть не плачет.
Ольга же каждое утро превращалась в вихрь.
Встать затемно. Разогреть воду. Переодеть Марусю. Разбудить Ваню. Уговорить его умыться. Найти второй носок. Поставить кашу. Объяснить Анисье Степановне, где чистые пелёнки, где молоко, где свечка, если вдруг погаснет лампа. Потом схватить сумку и бежать на работу, всё время оглядываясь.
— Ольга! — ворчала Анисья Степановна. — Да иди уже!
Но на работе Ольга всё равно первое время вскакивала от каждого младенческого плача в коридоре. Ей казалось — Маруся. Хотя Маруся была дома.
Иван Сергеевич однажды остановился у её стола.
— Опять домой мыслями ушли?
Ольга покраснела.
— Простите.
— Работайте. Если что случится, вам дадут знать.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаете. Вы хотите быть сразу в двух местах. Так не бывает.
Она тихо улыбнулась.
— Я стараюсь научиться.
Постепенно жизнь вошла в колею.
Лёгкой она не стала. Свободной минуты у Ольги не было. Дом, работа, дети, стирка, готовка, ясли, пелёнки, очереди — всё закрутилось, как колесо. Но странным образом она выдерживала. Днём в больнице сидела за столом, склонённая над бумагами, выводила ровные строки, ставила даты, подшивала справки. А вечером дома её неподвижный день будто сменялся другим трудом: наклониться, поднять, постирать, подмести, покормить, укачать, обнять.
— Ты как белка в колесе, — однажды сказал Николай, наблюдая, как она одной рукой помешивает кашу, другой придерживает Марусю, а ногой отодвигает от печи Ванину деревянную катушку.
— Белка хоть пушистая, — ответила Ольга.
— Ты тоже.
— Где?
— Вон волосы опять выбились.
Она засмеялась — устало, но по-настоящему.
— Некогда мне быть красивой.
Николай подошёл, поцеловал её в растрёпанную макушку.
— А ты всё равно лучше всех.
Продолжение.