Часть 1
Ветер начался засветло, но настоящую силу набрал только к восьми вечера. Он шел низом, волоча по улицам сухую жесткую крупку, сек заборы и с глухим гулом давил в бревенчатые стены амбулатории.
Алина закончила списывать ампулы, закрыла журнал и потерла переносицу. Свет под потолком мигнул, желтая лампа накаливания слабо затрещала. Нить на секунду потускнела до ржавого волоска, потом снова налилась режущим светом. Генератор на старой котельной тянул с перебоями. В процедурной пахло хлорамином, кварцем и остывающим металлом биксов.
Алина прошла по коридору, проверяя задвижки на окнах. Деревянные рамы рассохлись, в щели уже набивался мелкий, как пыль, снег. Она заткнула подоконник в комнате отдыха скрученным байковым одеялом. Здание остыло быстро. Дров при стройке оставалось на три дня плотной топки, угля и того меньше. А зимник, если метель продержится до утра, переметет наглухо, отрезав поселок от района минимум на двое суток.
Проверила воду в пластиковых баках, помыла руки в ледяной струе над раковиной, вытерла жестким полотенцем. Обычный вечер. Два вызова днем: давление у старика на Лесной и отит у младшего Корнаухова. Ничего такого, что требовало бы ночевать здесь. Но Алина осталась. Дома было холоднее, и печь там тянула хуже. Здесь, в медпункте, стояла рация и работал стационарный телефон, хотя линия уже час как выдавала только длинный шуршащий треск. Она заварила чай и поставила кружку на стол у окна в приемной. Собаки на улице лаяли, не переставая, хрипло, надрывно, вразнобой.
Так они реагировали не на погоду, а на чужих или на крупного зверя, подошедшего к крайним дворам. Удар в наружную дверь прозвучал не как стук. Это был тяжелый, тупой толчок, будто в створку бросили мешок с песком. Затем скрежет металла по дереву. Кто-то пытался нащупать ручку, но рука соскальзывала. Алина замерла. Чашка звякнула о блюдце. Она вышла в тамбур, где стоял плотный морозный дух, и щелкнула выключателем уличного фонаря. Фонарь не загорелся. Толчок повторился, на этот раз ниже, у самого порога.
— Кто там? — громко спросила она, не открывая засов.
Ответа не было. Только вой ветра и царапающий звук по доскам. Алина отодвинула металлическую задвижку и потянула дверь на себя. Ветер тут же рванул створку, ударив ею о стену тамбура. В лицо швырнулось снегом. Человек лежал на ступенях крыльца, наполовину ввалившись в проем.
Он не пытался встать, только скреб закоченелыми пальцами в грязной строительной перчатке по линолеуму, пытаясь подтянуться внутрь. На нем была темная куртка, обледеневшая на плечах, и капюшон, затянутый вокруг лица. Алина шагнула вперед, перехватила его за воротник и плечо. Одежда стояла колом.
— Давай сам, ногами упрись! — выдохнула она, дергая его на себя.
Человек издал низкий, булькающий звук и попытался переставить ногу, но ботинок только скользнул по снегу. Он был тяжелым, обмякшим. Алина уперлась спиной в дверной косяк, схватила его подмышки и волоком втащила в тамбур, потом в коридор. Снег с его одежды сразу начал таять, оставляя на полу темные разводы. Она бросилась обратно, с трудом закрыла наружную дверь, задвинула засов и повернулась к вошедшему.
Он лежал на боку, подтянув колени к животу. Лица не было видно за обледенелым капюшоном.
— Стать можешь? Где болит? Обморожение?
Он замотал головой. Дыхание было частым, поверхностным, со свистом. Алина потянула за молнию его куртки. Собачка заела, забитая льдом и грязью. Она дернула сильнее, расходящиеся зубья обнажили слои одежды: свитер, под ним еще один, термобелье. От человека остро пахло немытым телом, старым потом, хвоей и чем-то техническим, соляркой или машинным маслом. И еще был другой запах, железный, солоноватый.
Алина ощупала его грудь, бок, сползла ладонью ниже и под правым ребром, ближе к пояснице, нащупала твердый ком, намертво прилипший к ткани. Поднесла ладонь к свету. На пальцах осталась темная, густая, полузамерзшая масса. Кровь.
— Понятно, — коротко сказала она. — Поднимайся, мне тебя не утащить в процедурную. Две двери прямо.
— Давай.
Она помогла ему сесть, закинула его руку себе на плечо. Он зарычал от боли, но на ноги встал. Шел тяжело, волоча правую ногу, опираясь на Алину так, что она едва не падала. В процедурной она подвела его к кушетке. Он рухнул на нее лицом вниз, но она тут же заставила его перевернуться на спину. Свет лампы ударил ему в лицо. Это был молодой мужчина, лет около тридцати, хотя сейчас он выглядел старше из-за серой землистой кожи и впалых щек. На скуле ссадина, губы потрескались и почернели, ресницы слиплись от инея. Глаза полуоткрыты, зрачки плавают.
Алина не стала тратить время на расспросы. Она взяла со столика изогнутые ножницы и начала разрезать одежду. Снимать ее через голову было нельзя, ткань поддавалась с трудом. Свитер пропитался кровью и замерз, превратившись в панцирь. Когда она добралась до нижнего слоя, мужчина вдруг дернулся. Его левая рука взметнулась и вцепилась ей в запястье. Хватка была слабой, пальцы холодные, как у покойника, но в ней чувствовалась судорожная сила.
— Не надо, — прохрипел он, — не зови.
— Руку убери, — спокойно сказала Алина. — До утра. Не надо. Я сейчас разрежу повязку, и если там задеть сосуд, ты до утра не доживешь. Убери руку.
Он разжал пальцы, голова откинулась на клеенку. Алина срезала остатки белья. Рана была закрыта грубым комком из бинта, кусков какой-то ткани и серого сантехнического скотча. Повязка съехала, края пропитались бурым, в центре кровь была свежей, яркой. Кто-то пытался остановить кровотечение в поле, на морозе, стягивая ткань вслепую. Она аккуратно подрезала скотч и сняла компресс. Рана открылась.
Что-то острое вошло в нижнюю часть живота справа, уходя в косые мышцы. Удар был сильным, соттигом вниз, разворотив ткани. Но это произошло не час и не два назад. Края раны успели воспалиться. Вокруг разреза кожа налилась сине-багровым, ткани отекли. Внутри раневого канала виднелись черные крупинки. Не то земля, не то зола. В тепле кабинета кровь пошла снова. Темная струйка побежала по коже на клеенку.
Алина развернулась к шкафу. Перекись, хлоргексидин, зажимы, тампоны. Она действовала быстро, почти механически. Промыть, остановить, прижать. Крови много, но крупные сосуды, похоже, не задеты, иначе он остался бы там, где получил удар. Рана мышечная, глубокая, с повреждением мелких сосудов. Она затампонировала полость, наложила давящую повязку, стянула края пластырем, плотно зафиксировав бинтами вокруг торса. Пока она работала, мужчина не кричал. Только тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь зубы и мелко дрожал.
Тепло начинало проникать в его промерзшее тело, вызывая боль в сведенных сосудах.
— Холодно, — выдавил он.
— Знаю, сейчас станет хуже, терпи.
Алина сняла с него мокрые ботинки. Носки пришлось разрезать. Пальцы ног были белыми, восковыми, но пока без черных пятен глубокого некроза. То же самое с руками. Стертые до кровавых мозолей ладони, въевшаяся грязь под ногтями, обморожение первой, может, второй степени. Он долго работал руками на холоде. Она укрыла его двумя байковыми одеялами, подоткнув края со всех сторон.
Давление было очень низким. Пульс нитевидный, частый. Обезвоживание, потеря крови, переохлаждение, травматический шок. Она приготовила капельницу: физраствор, глюкоза, противошоковые препараты. Вену на худой, покрытой гусиной кожей руке пришлось искать долго. Наконец игла вошла. Алина посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.
Она вышла в приемную, оставив дверь открытой. На столе стоял телефон. Она сняла трубку. Все тот же мертвый треск. Рядом на тумбочке стояла старая рация, настроенная на частоту лесничества и местного участкового. Алина щелкнула тумблером. Рация зашипела, выплевывая в тишину комнаты порции белого шума.
— Трофимов, ответь медпункту! Егор, слышишь?
Сквозь треск пробился неясный обрывок фразы. Чужой голос, далекий и искаженный. Потом снова только шипение. Позади раздался грохот. Алина обернулась. В процедурной, сбросив на пол металлический лоток с инструментами, мужчина пытался сползти с кушетки. Капельница натянулась, штатив опасно накренился. Она в два шага пересекла коридор, втолкнула его обратно, перехватывая трубку системы.
— Ты что делаешь? Лежи.
— Кому звонишь?
Он смотрел на нее широко открытыми глазами. Зрачки сузились от страха. Он тяжело дышал, пытаясь вжаться в стену.
— Участковому, у тебя криминальная травма. Я обязана сообщить.
— Нет.
Он дернулся так резко, что система вылетела бы, если бы Алина не придавила его плечо.
— Не по открытой. Услышат.
— Кто услышит? Ты бредишь, лежи!
— Пожалуйста!
Он вдруг перестал сопротивляться, обмяк. В его взгляде не было угрозы, только тотальное физическое отчаяние.
— Не называй меня. Если они поймут, где я, сюда придут. До района я не доеду.
Алина молча смотрела на него. Люди, которых режут по пьяни в поселке, ведут себя иначе. Они требуют полицию, требуют вертолет, орут о мести или выгораживают собутыльников. Этот человек боялся не наказания. Он боялся того, что он жив и находится здесь.
— Тебя искали те, кто это сделал?
Он закрыл глаза и отвернулся к стене. Дрожь снова начала колотить его тело.
— Тебя зовут как?
Молчание.
— Имя назови. Если умрешь здесь до утра, мне тебя в журнал как записывать?
— Никита, — едва слышно выдохнул он.
Алина отпустила его плечо, поправила капельницу, отрегулировала колесико, чтобы раствор капал медленнее, потом вернулась в приемную и выключила рацию. В наступившей тишине звук ветра за окном казался еще плотнее. Алина начала смывать кровь с рук. Вода была ледяной, мыло плохо пенилось. Она снова прокрутила в голове осмотр. Одежда — не местный рыбак и не браконьер-одиночка. Термобелье хорошее, куртка из крепкой ткани, хоть и изодранная. В карманах пусто. Но запах старого дизеля и хвои въелся намертво. В ране металлическая грязь, похожая на ржавчину. Ботинки стерты внаст, на коленях штанов следы ползания по льду и снегу. Он шел долго, не по дороге. Откуда он мог выйти? Ближайший жилой кордон в сорока километрах, но там сейчас только сторож, дед Семен. Лесозаготовка стоит, зимник замело.
Алина вытерла руки и пошла в дальний конец коридора, к складу. Ей нужны были еще растворы и антибиотики. В бывшей кладовой без окон было еще холоднее, чем в приемной. Слабая лампочка под потолком едва освещала стеллажи. Она достала коробку с антибиотиком, и взгляд упал на нижнюю полку, куда она обычно сваливала старые ведомости и бумаги из района. Там же лежала картонная папка с материалами, которую участковый Егор просил оставить на всякий случай еще с осени. Алина присела, вытянула папку и открыла. Сверху лежал лист с размытой печатью, факсовая копия ориентировки.
Поисково-спасательная операция, группа из четырех человек, маршрут Северный хребет, дата невыхода на связь. Эту историю в поселке знали все, хотя говорили о ней редко. Осенью пропали туристы. Их пошла искать смешанная группа из местных и районных. Туристов не нашли, но и сама группа не вернулась в срок. Через неделю после начала метелей поиски свернули до весны, официально объявив пропавших без вести. Местные мужики, кто ходил в лес, шептались, что группа пошла не по тому распадку и замерзла.
Алина перебрала листы: список группы, фотографии, лица тех, кого она знала шапочно, и тех, кого не знала вообще. Водителя или человека по имени Никита там не было, только четверо: два МЧСника из района, учитель Павел Глебов и еще один местный. Она закрыла папку и задвинула обратно. Может, совпадение. Мало ли кто ходит через тайгу.
Вернувшись в процедурную, она увидела, что Никита спит. Точнее, провалился в тяжелое забытье, которое легко переходит в кому. Дыхание стало ровнее, но температура начала расти. Лоб покрылся испариной. Алина ввела антибиотик в систему и принесла табуретку из комнаты отдыха. Прошел час, потом еще один. Половина второго ночи. Алина клевала носом, когда звук снаружи заставил ее резко открыть глаза. Ветер на мгновение провалился, и в этот короткий разрыв тишины вклинился посторонний шум. Низкое ровное урчание. Она напряглась. Это не генератор на котельной. Тот работал с надрывом. Этот звук был густым, мощным. Дизельный мотор. Тяжелая техника. Урал или гусеничный тягач. Машина двигалась где-то на соседней улице, медленно пробиваясь сквозь сугробы.
Собаки, до этого лаявшие на ветер, вдруг разом замолчали. Это было страшнее любого шума. Звук мотора приближался. Он шел вдоль забора амбулатории. Никита на кушетке дернулся, захрипел, открыл глаза.
— Свет! — выдохнул он. — Выключи свет!
— Тихо, лежи! — шепнула Алина, вставая.
Она выбежала в коридор и щелкнула тумблером на щитке. Верхний свет в медпункте погас. Остался только тусклый дежурный светильник над дверью в тамбур. Алина подошла к окну в приемной, осторожно выглянула из-за края занавески. Стекло обмерзло по краям, в центре оставался небольшой темный круг. Улица тонула в круговерти снега. Ничего не было видно дальше нескольких метров. Но звук был здесь, за забором. Мотор работал на холостых оборотах. Тяжело, мерно. Она ждала удара в дверь, ждала голосов. Но никто не выходил. Машина просто стояла за забором. Кто-то внутри сидел и смотрел на темные окна медпункта. Прошла минута, показавшаяся ей часом. Потом обороты двигателя возросли, звук лязгающей трансмиссии разорвал вой ветра, и мотор начал удаляться, растворяясь в метели.
Алина прислонилась лбом к холодному стеклу. Сердце билось где-то в горле. Она вернулась в процедурную. В темноте, при тусклом отсвете из коридора, лежащий на кушетке человек казался темным бугром.
— Уехали, — тихо сказала она.
Никита дышал тяжело. Жар брал свое. Он начал бормотать, ворочая головой по клеенке. Сначала это были невнятные звуки, потом отдельные слова. Алина смочила марлю в воде и приложила к его лбу.
— Не туда, — вдруг четко произнес он, не открывая глаз. — Говорил же, не туда вывел.
Алина замерла.
— Костер не жги, увидит.
Он дернул рукой, пытаясь сбросить одеяло.
— Карнаухов, он знает, он все знает. Мотор, слышишь, мотор там, на льду.
Имя Корнаухова резануло Алину по ушам. Руслан Корнаухов. Местный лесник, хозяин половины кордонов. Человек, без ведома которого в тайгу за поселком не уходила ни одна машина.
— Кто вывел не туда? — тихо спросила она, наклоняясь ближе.
— Паша. — Никита закашлял. — Паша не дойдет. Брось. Оставь его. Труба. Там бочки. Соляра. Нельзя было смотреть.
Он резко замолчал и провалился в тяжелый сон. Алина выпрямилась. Слова, брошенные в горячке, не складывались в связный рассказ, но ложились в ту нишу, которая давно пустовала в поселковых слухах. Паша, Павел Глебов, Корнаухов, соляра и бочки. До утра оставалось еще часов пять. Метель не стихала, отрезая поселок от мира надежнее любых замков. Алина поняла. Ее медпункт перестал быть просто местом помощи. Он стал убежищем для того, кого уже ищут.
Свет в процедурной отключился в шестом часу утра. Лампа над кушеткой сначала пожелтела и издала сухой треск, потом нить накаливания погасла окончательно. В серости стало слышно, как гудит ветер в вентиляционной трубе. Алина сидела на жестком стуле, привалившись плечом к кафельной стене. Она открыла глаза. Шея затекла, во рту стоял кислый привкус некрепкого чая и усталости. Батареи под окном едва теплились. Генератор на котельной, судя по звуку, работал, но тянул только основную линию. На кушетке дышал Никита. Дыхание было поверхностным, частым, с легким присвистом на выдохе.
Алина встала, подошла ближе. В тусклом свете, пробивающемся через заиндевевшее окно, его лицо казалось вылепленным из грязного воска. Она приложила тыльную сторону ладони к его шее. Пульс частил, кожа была горячей, но не обжигающей. Инфекция боролась с антибиотиком, пока ничья.
В дверь тамбура ударили, не стукнули костяшками, а тяжело, глухо ударили плечом или подошвой. Алина замерла. Вышла в коридор, на ходу опуская рукава халата.
— Кто?
— Открывай, Трофимов.
Голос участкового звучал глухо, перекрываемый завыванием сквозняка. Алина отодвинула нижний засов, затем верхнюю щеколду. Дверь рванула внутрь, и вместе с клубами снежной пыли в коридор ввалился Егор. Он с трудом притянул створку за собой, навалился на нее спиной и провернул замок. Трофимов был в форменном бушлате, засыпанном снегом до середины груди. Снег налип на унты, забился в складки штанов. Он стянул толстые рукавицы, сунул их в карманы и посмотрел на Алину. Лицо у него было красным от мороза, глаза слезились.
— Света нет, — констатировал он, отряхивая плечи. — Генератор на ладан дышит.
— Ты пешком шел?
— Нива не пролезет. От почты уже по пояс намело.
Егор расстегнул бушлат. От него пахло мокрой овчиной, табаком и уличной стылостью. Взгляд его скользнул по коридору и задержался на приоткрытой двери процедурной.
— Чего не спишь?
— Дежурю.
— Угу. По поселку треп идет. Верка с узла связи говорит, ты ночью в эфир выходила. Потом бабка Савельева звонила. Трактор, мол, какой-то по лесной ездил, у амбулатории стоял. А Семенюк сказал, у тебя крыльцо в крови.
Он, наконец, посмотрел ей в глаза.
— Кто там у тебя?
Алина не стала загораживать проход.
— Иди смотри. Только не буди, если спит. Ему плохо.
Егор прошел мимо нее, скрипя мокрыми унтами. В процедурной было сумрачно. Он остановился у кушетки, долго смотрел на спящего Никиту, на капельницу, на окровавленные куски свитера в тазу под раковиной.
— Ножевое? — спросил он одними губами.
— Колото-резаное, — ответила Алина, вставая рядом. — Глубокое. Потеря крови большая. И обморожение. Он по лесу шел не один километр.
— Кто такой?
— Больше ничего. Просил не звонить никому. Сказал, если имя по открытой связи пойдет, до района он не доедет.
Трофимов медленно выпрямился. Достал смятую пачку сигарет, покрутил в пальцах, но закуривать не стал.
— Алина, ты с ума сошла? — Он сказал это без злости, усталым голосом. — У тебя криминал с ножевым. Ты обязана телефонограмму дать. Связи нет, ты сам знаешь. Рация шипит. Телефон мертвый.
— Должна была ко мне прийти. Я пыталась выйти в эфир, а потом тут машина ездила, тяжелая. Встала за забором, постояла и ушла. Ты думаешь, я его в снег должна была выкинуть? У него давление падало так, что пульс не прощупывался.
Егор поморщился. В маленьком поселке, когда заметают дороги, закон работает по-другому. Здесь нет абстрактной полиции и скорой помощи. Здесь есть Егор и есть Алина. Никита на кушетке застонал. Голова мотнулась в сторону, веки дрогнули и приоткрылись. Когда он увидел над собой мужчину в форме, тело его инстинктивно дернулось.
— Спокойно! — Егор положил тяжелую руку ему на неповрежденное плечо. — Лежи. Я местный участковый. Трофимов моя фамилия.
Никита сглотнул. Губы у него были сухими, как пергамент.
— Не надо! — прохрипел он.
— Чего не надо? Имя, фамилия, откуда шел, кто тебя резал?
Алина шагнула вперед.
— Егор, не дави, он после шока.
— Фамилия, — повторил Трофимов, не повышая голоса.
Никита смотрел на него снизу вверх. В его глазах не было готовности сотрудничать, только вымороженный страх.
— Зимник.
— Замело? — спросил он, едва слышно.
— Замело. Дня на три глухо. Никто отсюда не выйдет и не приедет. Так что давай, рассказывай.
Никита медленно покачал головой.
— Карнаухов знает.
Егор убрал руку с его плеча. Воздух в тесной процедурной словно стал плотнее.
— Руслан? — переспросил он тихо. — Ты Руслана Корнаухова сюда приплетаешь?
Никита закрыл глаза.
— Кто тебя вел? Откуда ты вышел? С дальнего кордона?
— Не туда, — пробормотал Никита. — Паша говорил, свернули не туда.
Он отвернулся к стене, и дыхание сбилось на хрип. Алина решительно оттеснила Егора.
— Все, хватит с него, выйди в коридор.
Трофимов спорить не стал. В комнате отдыха он встал у окна, глядя в щель между занавесками на белую пелену снаружи. В комнате было зябко. Алина включила старую газовую плитку, поставила на огонь алюминиевый чайник.
— Паша, — произнес Егор, не оборачиваясь. — Он сказал «Паша». Ночью тоже. И про мотор на льду говорил.
Трофимов повернулся. Лицо его было серым в утреннем полумраке.
— У тебя бумаги остались? Осенние? По пропавшим?
— В кладовке.
Алина принесла картонную папку и бросила ее на стол, застеленный клеенкой. Егор сел, придвинул папку к себе и начал перебирать листы.
— Глебов Павел Андреевич, — вслух прочитал он, — тридцать восемь лет, учитель географии, ушел с поисковой группы четырнадцатого октября.
Он отложил лист и достал другой. Состав группы. МЧС. Два человека. Местные. Глебов и Смирнов. Четыре человека. Егор поднял глаза на Алину.
— Маршрут помнишь? Они должны были идти до Синих Камней, потом по руслу замерзшей реки к Старым Делянкам. Там искали студентов.
— Угу.
— На чем они пошли?
— На вездеходе.
Егор постучал пальцем по бумаге.
— И вот что странно: в официальных бумагах есть группа, но нет водителя, а такую машину кто-то должен был везти.
Алина смотрела на список.
— Думаешь, он?
— Если так-то, выходит плохо. Машины им, скорее всего, дали неофициально, через лесхоз, через Руслана. И человека туда посадили такого, которого можно не проводить по бумагам.
Он откинулся на спинку стула. Газ под чайником тихо шипел.
— Если этот Никита тот самый водитель, — сказал Егор, — то он для всех мертвец. По бумагам его там не было, а если он жив, значит, может рассказать, куда они на самом деле уехали.
— И почему не вернулись? — тихо добавила Алина.
Егор потер лицо обеими руками.
— Да.
Он встал, взял кружку и пошел к выходу.
— Ты куда?
— Покурю, на улице. В помещении тошнит.
Трофимов вышел через хозяйственную пристройку во внутренний двор амбулатории. Здесь ветер гулял слабее, разбиваясь о глухую стену котельной и поленницу. Снег намело волнами, скрыв старые следы. Егор встал под козырек, чиркнул спичкой. Огонек задрожал на ветру. Он глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым дерет горло.
Он не был сыщиком. Десять лет разнимал пьяные драки, ловил мелких браконьеров и выписывал штрафы за незаконную рубку дров. Но он умел читать пространство.
Егор сошел с крыльца и прошел вдоль кирпичной стены котельной. У самого угла, там, где выходила теплая труба от воды, снег лежал иначе, неровным слоем. Он был примят. Егор присел на корточки. Метель успела засыпать углубление, но структура наста была нарушена. Кто-то сидел здесь, привалившись спиной к теплому кирпичу. Сидел долго. Отсюда прекрасно просматривались задние двери амбулатории и окна процедурной.
Он смахнул верхний слой снега рукой в рукавице. Ничего. Ни окурка, ни фантика. Тот, кто здесь сидел, не мусорил и не курил. Ждал. Егор выпрямился. Ощущение, что поселок пуст из-за бурана, исчезло. Метель была не защитой, она была ширмой. Он вернулся в помещение, тщательно отряхнул ноги.
— Алина! — крикнул он из коридора.
Она вышла из палаты. Лицо ее было напряженным.
— Очнулся, смотрит в потолок, молчит. Сейчас заговорит.
Он вошел в процедурную. Никита лежал с открытыми глазами. Дрожь утихла, лицо стало чуть осмысленнее, хотя тени под глазами залегли еще глубже. Егор взял табуретку, поставил ее рядом с кушеткой и сел, навалившись локтями на колени.
— Значит так, Никита. За котельней у меня сидел человек. Ждал. Машина ночью приезжала. Они знают, что ты здесь. Пока метель не кончится, они не сунутся в открытую. Но метель кончится.
Никита перевел взгляд на участкового. Зрачки расширились.
— Ты водитель того самого вездехода, на котором Глебов и МЧСники ушли в октябре. Тебя не провели по спискам.
Молчание.
— Если ты будешь молчать, — продолжил Трофимов, — я ничем тебе не помогу, а они до тебя доберутся.
Никита сглотнул.
— Я не убивал, — прошептал он.
— Верю. Что случилось?
Никита дышал тяжело, с паузами, собирая слова.
— Мы шли на Синие Камни, как по маршруту. Но Руслан сказал Глебову, что есть срезка, по старой лесовозной просеке. Снега там меньше, быстрее выйдем к делянкам. Я вел. Свернули.
Он замолчал, облизнул сухие губы. Алина молча подошла, налила воды в мензурку, приподняла ему голову и дала сделать пару глотков.
— Просека была убитая, лес повален. Мы гусеницу скинули. Пока натягивали, стемнело. Глебов с картой полез сверяться. Сказал, не туда вышли. Мы вышли к старой штольне, геологической.
Егор нахмурился.
— К Лисьей горе?
Никита едва заметно кивнул.
— Там снег раскатан. Мы подъехали ближе. Думали, может, туристы там греются. А там ангар старый, брезентом затянут. Внутри бочки с солярой. Аккумуляторы, тросы, металл. Генератор молотит.
Трофимов медленно выдохнул через нос.
— И что дальше?
— Там был сторож, пьяный. Как нас увидел, решил, что рейд из района. Заперся в вагончике, по рации орать начал. Глебов начал фотографировать, номера бочек переписывать. Я ему говорил, поехали отсюда. А он упёрся.
Никита закашлял. Алина проверила пульс.
— У него тахикардия, Егор.
— Последнее. Что сделали люди Руслана?
Никита посмотрел на него пустым взглядом.
— Они нас не расстреляли. Им это не было нужно. Слили соляру из баков. Забрали рацию. Выкинули часть спальников. Сказали, до трассы шестьдесят километров. Топлива хватит на двадцать. Дальше ножками. Если сдохнете, тайга списала. Если выйдете... скажите, что заблудились.
В процедурной повисла тишина.
— И вы пошли, — тихо сказал Трофимов.
— Пошли. Вездеход встал через три часа. Мы пошли пешком. Мороз ударил. Смирнов подвернул ногу. МЧСники ушли вперед. Мы с Пашей отстали.
В этот момент в коридоре раздался резкий дребезжащий звук. Звонок над входной дверью амбулатории, подключенный к старой батарейке, затрещал. Алина вздрогнула. Егор мгновенно встал.
— Сиди здесь, — бросил он.
Трофимов вышел в коридор, подошел к двери и посмотрел в мутный глазок.
— Твою мать! — выдохнул он.
На пороге стояла Марина. Она была замотана в пуховый платок поверх старого пальто. Лицо красное от ветра, на ресницах сосульки. В руках она держала пластиковый пакет. Марина была чуть за тридцать, но последние месяцы накинули ей лет десять. Вдова Павла Глебова. Мать Кольки, девятилетнего пацана с диабетом. Она шагнула в тамбур, стряхивая снег с валенок.
— Аля! — крикнула она, не видя Алину из-за спины Трофимова. — Аля, у меня инсулин кристаллизуется. Холодильник дома сдох.
Она осеклась, увидев участкового. Взгляд ее метнулся от Егора к пятнам подтаявшего снега и грязи на линолеуме. Потом к приоткрытой двери процедурной. Из таза в коридоре торчал окровавленный рукав свитера. Воздух в тамбуре стал осязаемым. Алина вышла из палаты, прикрыв за собой дверь.
— Марина, проходи в приемную.
Марина не сдвинулась с места. Ноздри ее расширились. Она чувствовала запах. Кровь, йод, пот, чужое присутствие.
— Кто там? — спросила она хрипло.
— Пациент, — быстро ответила Алина. — Пьяная драка на лесопилке. Егор оформляет. Давай пакет, я положу инсулин в наш холодильник.
Марина перевела взгляд на Алину. В ней не было истерики, только сухая застарелая настороженность.
— На лесопилке со вчерашнего вечера никого нет, — медленно произнесла она. — Егор, кого вы там прячете?
— Марин, иди домой. Погода дрянь. Колька один.
— Я спросила, кто там.
Она сделала шаг вперед. В ее глазах не было слез.
— Это из-за него ночью техника гудела? Верка звонила. Говорит, кто-то из тайги вышел. Это правда?