Окончание
Алина подошла вплотную, взяла ее за плечи.
— Марина, послушай, дай пакет. Тебе не надо туда смотреть.
Марина резко сбросила ее руки. Лицо ее исказилось. Не любопытством, а паническим страхом перед правдой.
— Вы опять это начинаете? — прошептала она. — Снова? Я только Кольку успокоила, что папа далеко и не может позвонить. Я только спать начала без таблеток. Кто там вышел? Если это из Пашиной группы, почему только сейчас?
Она не рвалась в процедурную. Она пятилась назад, к двери.
— Марин, успокойся! — Егор попытался взять ее за руку.
— Не трогай! — выкрикнула она. — Не лезьте в это, Егор! Вы же знаете Руслана! Он нас всех с грязью сожрет! Оставьте нас в покое!
Она толкнула дверь спиной, вывалилась в метель и, не оглядываясь, пошла сквозь буран, сутулясь и проваливаясь в снег. Алина закрыла дверь, задвинула щеколду. Она все поняла.
— В поселке ничего не спрячешь, — глухо сказал Трофимов. — К обеду будут знать все. А Руслан уже знает.
Из процедурной раздался глухой стук. Потом металлический лязг. Алина бросилась туда. Трофимов за ней. Никита бился в судорогах. Штатив с капельницей был повален на пол. Стеклянная бутылка разбилась. Раствор растекался по линолеуму. Повязка на боку пропиталась кровью насквозь. Темное пятно быстро расползалось по бинту.
— Держи его! Плечи дави! — крикнула Алина, подбегая к шкафу с медикаментами.
Егор навалился на Никиту, прижимая его к кушетке. Мышцы раненого были напряжены, как тросы. Он рычал сквозь стиснутые зубы. Кожа пылала.
— Что с ним?
— Пошла тяжелая реакция. Инфекция, боль, шок. У него повязку сорвало.
Алина набрала шприц, вколола жаропонижающее и обезболивающее прямо в бедро через ткань штанов. Потом схватила ножницы.
— Света мало. Фонарь есть?
— В бушлате.
Она метнулась в коридор, вытащила из кармана участкового тяжелый металлический фонарь и вернулась.
— Свети сюда. Ровно.
Она начала срезать намокшие бинты. Запах свежей крови ударил в нос, смешиваясь с тяжелым, сладковатым запахом нагноения. Когда она убрала тампоны, из раны толчками пошла темная кровь.
— Там что-то осталось, — вдруг сказал Трофимов, прищурившись. — В глубине блестит.
Алина присмотрелась. Среди мышечных волокон, глубоко в кармане раны, действительно чернело что-то инородное. Она аккуратно ввела корнцанг, нащупала твердый предмет. Металл скрипнул о металл.
— Держи его крепче, — предупредила она.
Она потянула. Предмет выходил туго, цепляясь за ткани. Никита захрипел, тело его напряглось до предела. Потом обмякло. Он потерял сознание. Алина вытащила инструмент. В зажимах был зажат кусок ржавого железа, сантиметра три длиной, с неровными краями, в масле и крови.
— Вот почему все гниет, — выдохнула она, бросая обломок в лоток. — Это не нож. Он напоролся на железку там, на выработке. И эта дрянь сидела в нем все это время.
Она быстро затампонировала полость, снова наложила тугую повязку. Руки у нее тряслись. Егор опустил фонарь.
— Выживет?
— Я не хирург, Егор. Я вытащила железо, влила антибиотик, но если внутри снова откроется, к вечеру умрет.
Трофимов подошел к окну. Ветер за стеклом выл так, словно хотел вынести раму целиком. Ни о какой эвакуации речи не шло.
— Значит, до вечера он должен успеть рассказать все, — жестко сказал участковый.
Прошел примерно час. Судороги прекратились. Никита лежал неподвижно, дышал неровно, но уже без надрыва. Когда Трофимов вернулся в процедурную, глаза его были открыты и смотрели ясно, хотя сил не было даже повернуть голову.
— Паша, — прошептал он.
Егор пододвинул стул.
— Рассказывай, что было после того, как вы пошли пешком?
Никита смотрел в потолок. Вспоминать было больнее, чем терпеть рану.
— Мы шли сутки. Без костра. МЧСники ушли вперед. Я не знаю, где они. Мы с Пашей отстали. У него сапоги были плохие, городские. Он стер ноги. Потом подвернул голеностоп. Идти не мог.
Алина перестала тереть руки спиртом. Она уже поняла, к чему идет этот рассказ.
— Он сказал: «Оставь меня, иди, доведи помощь». Я сидел с ним. Мы пытались развести огонь, но спички отсырели. Холод был такой, что дышать больно. Я чувствовал, что засыпаю. Если бы я остался...
— И ты ушел, — сказал Егор. Это был не вопрос.
— Я ушел.
По щеке Никиты скатилась слеза.
— Забрал у него термос. Там было на пару глотков чая. Забрал и ушел. А он... он еще был живой, смотрел на меня.
Никита зажмурился.
— Потом я вышел к старой просеке. Там лесовоз брошенный лежал. Я в кабину залез, переночевал. На следующий день понял, что заблудился. Вернулся к Лисьей горе. Думал, заберу еду или топливо. Подобрался ночью. Вагончик был пустой. И я в темноте напоролся на торчащий штырь. Прямо боком. Сам перевязался, чем нашел. Потом пошел к поселку. Трое суток. Я не знаю, как дошел.
Он замолчал, и исповедь словно выжгла из него последние силы.
— У Глебова что-то осталось? — спросил Трофимов. — Записи, фото, бумаги.
— Тетрадь. Он все писал в тетрадь. Номера бочек, кто приезжал. Схемы. Под свитер спрятал.
— Ты ее забрал?
— Нет.
Егор встал. Картина складывалась. Поисковая группа вышла на левую перевалку. Люди Корнаухова лишили их топлива и связи, пустив по гибельному маршруту. Группа распалась и замерзла поодиночке. Никита выжил, потому что бросил Глебова. А теперь вместе с ним вернулась и эта история.
— Запри внешнюю дверь на оба засова, — сказал он Алине. — На окна в приемной опусти жалюзи.
— Зачем?
— Затем, что Марина уже дома и рассказывает соседке, что у тебя тут мужик из леса, а через полчаса об этом будет знать Руслан.
Егор подошел к окну в коридоре, осторожно отодвинул край шторы. Утренний свет был тусклым, серым. Метель немного стихла, видимость улучшилась метров до тридцати. В конце улицы, там где начиналась лесная дорога, стоял черный внедорожник Корнаухова. Двигатель работал, фары были выключены. В машине сидели двое. Они не прятались. Они просто ждали.
Температура в процедурной начала падать примерно через сорок минут после того, как за окном стих звук автомобильного двигателя. Сначала это ощущалось только по ногам, по полу потянуло жестким сквозняком, который не брали шерстяные носки. Потом батарея под подоконником, до этого гревшая сухим чугунным теплом, стала остывать. Генератор в пристройке котельной, гудевший последние часы с надрывом, чихнул, прокрутил вхолостую пару тактов и заглох. Лампочка под потолком мигнула и погасла.
— Вырубили, — констатировал Егор. Он стоял у косяка, скрестив руки на груди. Без гула генератора стал отчетливо слышен ветер, бьющий в фронтоны, и сухой скрип стропил.
— Топливо кончилось? — спросила Алина, нащупывая фонарик. — Семенюк вчера залил полный бак. Должно было хватить до завтрашнего обеда.
Трофимов подошел к окну и чуть отодвинул край шторы.
— Ему помогли заглохнуть.
— И что теперь? Здание выстудится за два часа. У меня пациент сам себя не греет. Если здесь станет холодно, я его не вытяну.
Егор отпустил штору.
— На то и расчет. Выкуривают.
Никита лежал неподвижно. Под действием лекарств и усталости он провалился в тяжелое забытье. Дыхание было мелким, с легким сипом на выдохе. Алина посветила на него. Лицо раненого сливалось по цвету с серой наволочкой.
— Надо переодеть его в сухое, — сказала она. — Совсем сухое, иначе одежда превратится в лед.
Она подошла к стулу, на котором горой лежали срезанные с Никиты вещи: изодранная куртка, свитер, тряпки. В месте, где подкладка была разодрана, пальцы нащупали неестественное уплотнение.
— Егор, посвети сюда.
Трофимов подошел ближе. Алина взяла ножницы, подцепила край грубой капроновой нити и распорола шов. Раздвинула подкладку. Внутри, между слоями утеплителя, лежал сложенный в несколько раз кусок плотной вощеной бумаги. Алина вытащила его и развернула на столе, прижав края мензуркой и коробкой со шприцами. Это была карта. Точнее, фрагмент старой топографической карты района, вырезанный неровно, явно ножом. Поверх типографских линий рельефа и отметок высот кто-то нанес свои пометки синей ручкой и толстым карандашом. Егор наклонился над картой.
— Вот она, — тихо сказал он.
Палец участкового уперся в центр листа. Синие камни. А вот пунктир. Старая лесовозная просека. Он провел пальцем по кривой линии, уходящей в сторону от основного маршрута. Линия заканчивалась у крестика, обведенного кружком. Лисья гора. Выработка. Это не просто обрывок. Это схема объезда, по которой можно увести тяжелую технику с основного зимника так, чтобы не завязла. Такие карты у местных проводников, у Руслана и его людей.
На кушетке раздался шорох. Никита зашевелился.
— Воды, — выдавил он.
Алина налила в стакан остатки теплой воды, приподняла его голову и поднесла к губам. Никита сделал два жадных глотка, закашлялся. Вода потекла по подбородку на шею. Он открыл глаза. В полумраке зрачки казались огромными. Взгляд сфокусировался на бумаге.
— Нашли.
— Нашли, — подтвердил Егор. — Молодец, что спрятал.
Никита слабо мотнул головой.
— Это не я нашел.
Трофимов замер.
— Что значит не ты?
— Карта была у Паши, — прошептал Никита. — Он снял ее со стола в вагончике, пока те ругались. Сунул за пазуху. У него была тетрадь и карта.
— А к тебе она как попала?
Никита закрыл глаза.
— Когда мы шли, он понимал, что я уйду. Достал карту. Отдал мне. Сказал, если выберешься, отдашь участковому, чтобы они ответили.
Он замолчал. Потом пальцы его судорожно сжали край одеяла.
— Ты сказал, он просил тебя уйти, — тихо произнес Трофимов.
— Сначала просил, а потом, когда я встал и пошел... — дыхание Никиты сорвалось. — Я отошел на несколько шагов, и он позвал меня. Испугался, не хотел оставаться один. Кричал мне вслед, а я не обернулся.
По лицу его покатились слезы, смешиваясь с грязью и потом.
— Я слышал его минут десять, пока ветер не заглушил. Он был живой. Просто сидел в снегу и звал меня.
В процедурной воцарилась тяжелая тишина. Алина отвернулась к шкафу, перебирая ампулы, которые ей не были нужны. Ей было физически тошно. Не от крови и гноя, к которым она привыкла, а от осознания цены этого спасения. Егор смотрел на Никиту без отвращения, только с усталостью. Тайга срывает с людей все слои, оставляя голый инстинкт. Никто не знает, как поведет себя, пока не окажется на минус тридцати с отмороженными ногами и пониманием, что до тепла не дойти.
— Тетрадь он не отдал? — спросил Трофимов будничным тоном.
— Нет, осталось у него, под свитером.
Егор кивнул, сложил карту по старым сгибам и сунул во внутренний карман бушлата. Резкий стук в стекло приемной заставил их вздрогнуть. Не в дверь, а именно в окно. Кто-то постучал костяшками пальцев по стеклу, очищенному от изморози. Егор мгновенно выключил фонарик. Медпункт погрузился в полутьму.
— Сиди здесь, — сказал он и положил руку на кобуру.
Он вышел в коридор, подошел к приемной. Сквозь щель в жалюзи был виден силуэт человека на крыльце. Человек не прятался. Постучал еще раз. Ровно. Настойчиво. Егор прошел в тамбур. Не открывая засова, прижался губами к щели между косяком и дверью.
— Закрыто.
— Егор! Гатака! Поговорить надо!
Голос был спокойным, низким. Руслан Корнаухов не кричал. Он стоял так близко, что звук проходил сквозь дерево. Трофимов секунду колебался, потом отодвинул засов и приоткрыл дверь, оставив ее на короткой металлической цепочке. В узкую щель ударил морозный воздух. Руслан стоял на верхней ступеньке крыльца. На нем была дорогая темная парка, шапка натянута на лоб. Лицо лесника было спокойным. Широкие скулы, обветренная кожа, тяжелый внимательный взгляд. Он не был похож на киношного бандита, выглядел как крепкий хозяйственник, человек, который решает проблемы.
— Холодно на улице, Егор, — сказал Руслан. — Пусти в тамбур.
— И так постоишь. Что надо?
Руслан сунул руки в карманы и пожал плечами.
— Сам знаешь, бабы уже по всему поселку треплют, что Алинка ночью кого-то с зимника притащила. Резаного!
— Пьяная бытовуха. Завтра в район повезу.
Руслан тихо рассмеялся.
— Не держи меня за дурака. Ты знаешь, кто у тебя там лежит. И я знаю. Он по лесу трое суток шел. Крепкий оказался. Он потерпевший и свидетель.
Корнаухов перестал улыбаться.
— Он не свидетель, Егор. Он проблема. Они залезли туда, куда им не следовало лезть. Они туристов искали.
— Они начали совать носы, куда не надо, — тихо сказал Руслан. — Один особенно умный, очкарик. Решил, что сейчас всех выведет на чистую воду.
Егор молчал. Руслан чуть наклонился к щели.
— Я пришел не ругаться. Я пришел договариваться. Пока можно.
— О чем?
— Отдай его мне.
— А дальше?
— Дальше он исчезнет отсюда, и ты забудешь, что он вообще был. Бумаги сожжешь. Алина подтвердит, что бабки с перепугу выдумывали. Всем будет легче.
— Мне не будет.
Руслан долго смотрел ему в глаза.
— Не строй из себя прокурора, Егор. Если это наружу выйдет, сюда приедут следаки, перероют всю перевалку. Лесхоз встанет. Полпоселка пойдет по делу, не потому что злодеи, а потому что все знали и молчали. Ты людей без работы оставишь, без дров, без денег. Ради чего?
— Ради того, чтобы ты не добивал человека у меня в медпункте.
Руслан тяжело вздохнул.
— Значит, не договорились. Жаль. Связи у вас нет. Генератор я вам вырубил. Температура падает. Через пару часов у вас там будет ледник. Пацан твой первый дуба даст, а мы подождем.
Он развернулся и, медленно, не суетясь, спустился с крыльца. Трофимов закрыл дверь, задвинул засов и вернулся в процедурную. Изо рта при дыхании уже шел пар.
— Чего он хотел? — спросила Алина.
— Предлагал сдать Никиту. — Егор кивнул на раненого. — Я отказался.
Трофимов втянул носом воздух и резко развернулся.
— Чувствуешь?
Алина принюхалась. К запаху медикаментов примешался новый, едкий дух. Горелая солярка. Выхлоп. Егор бросился в коридор. Запах усиливался. Он шел из-под двери хозяйственной пристройки. Трофимов распахнул ее. В лицо ударило сизое облако дыма.
— Суки! — закашлялся он.
Свет фонарика прорезал дым. В наружной стене, где было вентиляционное отверстие, торчал толстый резиновый шланг. Снаружи кто-то подогнал машину, надел шланг на выхлопную трубу и просунул его в отдушину. Двигатель работал на высоких оборотах, нагнетая угарный газ. Егор попытался выдернуть шланг, но его плотно заклинили снаружи. Глаза начало резать. Он выскочил обратно в коридор, захлопнул железную дверь пристройки и опустил щеколду.
— Алина, мокрые тряпки, быстро!
Алина уже бежала из туалета с двумя полотенцами, намоченными в ледяной воде. Они начали конопатить щели вокруг дверной коробки. Дым перестал поступать так интенсивно, но то, что уже проникло внутрь, начало расползаться по зданию сизой пеленой. В процедурной стало трудно дышать. Никита на кушетке закашлялся слабым, булькающим кашлем.
— Мы здесь не высидим, — сказала Алина, прижимая ко рту мокрую марлю, — он задохнется.
Егор вытер слезящиеся глаза рукавом. Руслан действовал грамотно, не штурм, выкуривание.
— Связь, — сказал Трофимов и метнулся в приемную.
Он схватил тангенту старой рации, щелкнул тумблером. Эфир был забит треском статики. Буран создавал помехи, через которые сигнал пробивался с трудом. Егор нажал кнопку передачи.
— Район, ответьте Трофимову! База, я тринадцатый, прием!
Шипение, свист, далекий обрывок чужой фразы. Трофимов знал, что район его, скорее всего, не слышит. Но знал и другое. У Руслана в машине может стоять сканер. И Руслан слушает местную волну. Он снова нажал кнопку. Говорил медленно, четко.
— База, это Трофимов. Докладываю. В медпункте находится выживший из группы Глебова. Состояние тяжелое. У меня на руках схема лесовозного объезда к Лисьей горе. Если я не выйду на связь утром, ищите тетрадь на теле Глебова в квадрате шесть-восемь. Прием.
Он отпустил кнопку. Рация снова зашипела. Алина стояла в дверях.
— Думаешь, он поверит, что ты пробился?
— Не знает наверняка. Значит, начнет дергаться.
— И что это нам дает?
— Шанс уйти, пока они уверены, что контролируют входы.
Егор шагнул к ней.
— Слушай, на переднем дворе они нас ждут. За зданием только забор, котельная и хлам. Если вытащим Никиту через запасной люк на складе, дотащим до котельной. Там Семенюк и печь. До утра отсидимся в тепле.
Алина посмотрела в процедурную. Дым висел под потолком густыми слоями, медленно опускаясь. Холод пробирал до костей.
— Нам нужны носилки.
— Нет времени, брезент нужен.
Алина побежала в кладовку и вытащила из-под старых коробок кусок плотного просмоленного брезента, которым когда-то укрывали оборудование. Они расстелили его на полу возле кушетки.
— Перекладываем на счет три, — скомандовала она. — Ты за плечи, я за таз и ноги. Не перегибай его.
Никита не приходил в сознание. Они аккуратно сдвинули его к краю, потом опустили на брезент. Он глухо застонал. На повязке сразу проступило новое пятно крови. Алина быстро запеленала его в одеяло, завернула края брезента так, чтобы получился плотный кокон.
— Я потяну за перед, — сказал Егор, наматывая углы брезента на кисти. — Ты с фонарем сзади, следи, чтобы не цеплялся.
Он потянул. Брезент заскользил по линолеуму с мерзким шорохом. Вес человека, усиленный одеждой, и отсутствие мышечного тонуса казались неподъемным. Егор уперся ногами. Мышцы спины натянулись струной. Они миновали приемную, свернули в узкий коридор, ведущий к складу. Здесь дыма было меньше, а температура почти сравнялась с уличной. Люк для разгрузки находился в самом конце кладовки. Тяжелая металлическая створка на высоте полуметра от пола, закрытая на ржавый болт. Егор бросил брезент, подошел к люку. Шпингалет замерз. Трофимов ударил по нему кулаком, лязгнул. Металл лязгнул, задвижка поддалась. Он толкнул створку наружу. В образовавшуюся дыру хлынули снег и вой ветра.
— Давай!
Егор залез в люк первым и вывалился наружу, в сугроб. Алина приподняла край брезента. Вдвоем, напрягая все силы, они перевалили тяжелый кокон через железный порог. Брезент скользнул по обледенелому металлу и рухнул в снег. Егор вытащил Алину следом. Она упала в сугроб, и обжигающий холод мгновенно проник через халат и брюки. Снаружи была почти непроглядная темнота. Только ветер и летящая в лицо снежная крупа. Здание амбулатории закрывало их от машин Руслана, стоявших на улице. До котельной было метров тридцать по захламленному заднему двору.
— Берись за край! — перекрикивая ветер, приказал Егор.
Они вцепились в брезент. Тащить по снегу было тяжелее. Брезент собирал перед собой сугроб, превращаясь в плуг. Егор рычал от натуги. Они продвигались медленно, шаг за шагом. Слева высилась поленница, справа куча старого металлолома: ржавые трубы, остатки радиаторов, остовы кроватей, припорошенные снегом. Они прошли половину пути. Дверь котельной, из-под которой пробивалась полоска слабого света, была уже близко.
И тут сбоку, из-за кучи металлолома, отделилась тень. Егор не успел среагировать. Мощный удар плечом в грудь сбил его с ног. Он отлетел назад, спиной ударился о мерзлую землю. Тень нависла над ним. Это был Руслан. Он не ждал у центрального входа. Просчитал единственный путь отхода.
— Сигнал он отправил! — прохрипел Корнаухов.
В его руке тускло блеснул металл. Монтировка. Руслан замахнулся. Егор инстинктивно перекатился в сторону. Железо с глухим лязгом ударило по обледенелой земле там, где секунду назад была его голова. Алина закричала и бросилась на Руслана сзади, пытаясь повиснуть на его руке. Он даже не обернулся. Только повел плечом, и она отлетела в снег, больно ударившись коленом о спрятанную под настом трубу.
Трофимов вскочил на ноги, у него не было времени доставать табельное, он бросился на Руслана всем телом. Это не было красивой дракой, это была грязная, неуклюжая возня двух тяжело одетых мужчин на скользком бугристом льду. Они сцепились, тяжело дыша, пытаясь повалить друг друга. Руслан был крупнее, но Трофимов злее. Они откатились к куче металлолома. Руслан попытался высвободить руку с монтировкой, ударил Егора предплечьем в шею. Трофимов поперхнулся, хватка ослабла.
Корнаухов оттолкнул его и сделал шаг назад, чтобы замахнуться. Этот шаг стал решающим. Подошва дорогого ботинка Руслана скользнула по гладкому, присыпанному снегом куску листового железа. Нога поехала в сторону. Пытаясь удержать равновесие, он подался назад и всем своим весом рухнул в кучу строительного мусора. Раздался хруст, за которым последовал нечеловеческий, утробный вой.
Егор замер, тяжело дыша, готовый к новому броску. Но Руслан не поднимался. Он лежал на спине, правая нога была вывернута под неестественным углом. При падении она провалилась в зазор между двумя тяжелыми чугунными батареями, сложенными в штабель. Тело пошло по инерции назад, и чугун сработал как тиски. Кость голени не выдержала рычага на излом. Она сломалась со смещением, прорвав мышцы и штанину.
Руслан выл, скребя руками по снегу. Монтировка отлетела в сторону. Боль была такой силы, что он не мог даже попытаться освободить ногу. Алина подползла, включила фонарик. Открытый перелом.
— Артерию задела, — выдохнула она профессионально отстраненно. — Если не перетянуть, истечет кровью за считаные минуты.
Егор смотрел на Руслана. Человек, который держал в страхе половину района и отправлял людей умирать в тайгу ради своей схемы, теперь лежал в грязи, побежденный не правосудием, а собственной неуклюжестью и куском старого чугуна.
— Вытащи! — хрипел Руслан, глядя на Трофимова безумными от боли глазами. — Вытащи меня.
Егор медленно подошел, наклонился.
— Глебов тоже просил вытащить его, Руслан, — тихо спросил он.
Руслан зарычал, пытаясь дотянуться до зажатой ноги, но сил не хватало.
— Помоги, Егор, я все отдам.
Трофимов повернулся к Алине.
— Тащи брезент к двери, я помогу.
Алина кивнула. Они вдвоем снова вцепились в края брезента и волоком дотащили Никиту до двери котельной. Егор забарабанил кулаком по железу. Засов лязгнул, на пороге появился испуганный сторож Семенюк с ломом в руках. Увидев участкового, он опустил оружие.
— Заноси.
Они втащили брезент в теплое, пропитанное запахом угольной пыли помещение. Здесь жарко гудела печь, горела тусклая лампа от автономного аккумулятора. Алина тут же бросилась проверять Никиту. Пульс был нитевидным, но он дышал. Егор остановился в дверях, обернулся на задний двор. Вой Руслана становился тише, переходя во всхлипы.
Трофимов достал из кармана бушлата запасной ремень и медленно пошел обратно. Он не мог его убить и не мог оставить умирать. Не потому что был святым, а потому что тогда ничем не отличался бы от тех, кто обрек группу на смерть в тайге. Егор подошел к Руслану, стянул ремень, просунул под бедро, затянул жгут выше перелома.
Руслан закричал от новой вспышки боли и потерял сознание. Трофимов уперся ботинком в чугунную батарею и, напрягаясь до хруста в позвоночнике, сдвинул ее на несколько сантиметров, освобождая искалеченную ногу. Он не стал тащить Руслана в котельную. Оставил его лежать на снегу, уже не умирающего, но беспомощного. Пусть его люди сами находят своего хозяина.
Егор вернулся в котельную, плотно закрыл железную дверь и опустил тяжелый засов. Сполз по стене на пол, достал измятую сигарету, сунул в рот, но прикуривать не стал. Просто сидел, жуя фильтр, и смотрел, как Алина пытается согреть Никиту у печки.
К утру метель выдохлась. Ветер еще гнал поземку по сугробам, но небо начало очищаться, и сквозь рваные тучи пробивался бледный свет. В восемь часов Семенюк запустил основной генератор. Поселок постепенно возвращался к жизни. Собаки вылезли из будок, послышался скрип лопат. Люди начали откапывать дворы. Связь вернулась в девять. Сначала ожила рация в амбулатории, куда они перенесли Никиту после того, как убедились, что машины Карнаухова уехали. Потом заработал стационарный телефон. Трофимов сидел за столом в приемной. Лицо его осунулось, глаза запали. Он снял трубку, набрал номер дежурного по району.
— Трофимов, тринадцатый участок. Записывай телефонограмму.
Он говорил сухо, без эмоций. Излагал только факты. Обнаружен человек с колото-резаным ранением. Неучтенный участник пропавшей группы Глебова. Найдена схема незаконной перевалки топлива. Свидетеля необходимо эвакуировать. Нужен вертолет с медиками. Он не упомянул о том, что Никита оставил Глебова умирать. Это не было делом района. Это было делом совести. Не рассказал и о том, как Руслан выкуривал их дымом. Передал только то, что уже нельзя было скрыть. То, что гарантированно запустит механизм следствия.
Положив трубку, Егор вышел в коридор. Алина сидела на стуле возле процедурной. Она переоделась в чистый халат, но руки ее все еще дрожали мелкой нервной дрожью. В журнале учета на ее коленях были записаны время поступления, характер ранения и проведенные процедуры. Бумажный след был создан. В окно было видно, как по улице, глубоко проваливаясь в снег, идет Марина. Она остановилась напротив амбулатории, долго стояла, глядя на темные окна, на кровь, проступившую сквозь свежий снег на крыльце. Не зашла внутрь. Просто стояла, обхватив себя руками за плечи. Она поняла, что прошлое, которого так боялась, вернулось окончательно. И теперь с ним придется жить каждый день.
В палате Никита открыл глаза. Температура спала. Он был бледен до синевы, но взгляд стал осмысленным. Егор зашел в процедурную, остановился у изножия кушетки.
— Вертушка будет часа через три, — сказал он. — Тебя заберут в районную хирургию. Потом будут допросы. Следователи, адвокаты. Руслан в больнице. Его свои подобрали. Но он уже не отвертится. Схема объезда у меня.
Никита смотрел на него, долго не мигая. В его глазах не было облегчения. Спасение не принесло катарсиса. Физическая боль отступила, оставив место холодной, сосущей пустоте. Он выжил, но знал, какую цену за это заплатил.
— Я скажу им, — тихо проговорил он. — Все скажу. Про соляру, про Руслана, про то, как они нас бросили.
— Скажешь, — кивнул Трофимов.
Никита повернул голову к окну, за которым виднелась кромка тайги, бесконечный глухой лес, скрывающий в себе тысячи тайн и замерзших тел.
— Когда снег сойдет, я вернусь, — с трудом сглотнул Никита.
Егор не ответил.
— Я вернусь туда, где его оставил, — упрямо, с отчаянием повторил Никита. — Я должен найти его и тетрадь. Я должен его вытащить.
Трофимов молча развернулся и вышел из процедурной. Правда не сделала воздух чище. Она не вернула мертвых и не искупила вину живых. Она просто сломала удобную ложь, на которой держался поселок. Впереди были месяцы проверок, страха, потерянной работы и ненависти местных друг к другу.
Впереди была весна, которая обнажит то, что скрыл снег. Но этой ночью они удержали человека в живых и не дали тайге забрать все до конца. Егор достал из кармана мятую пачку, вынул последнюю сигарету и вышел на крыльцо под холодное серое небо. Метель закончилась, начиналась долгая зима...