Елена заплакала навзрыд, уже не скрывая слёз, и прижала дневник к груди, словно это было самое дорогое, что у неё есть в этой жизни. Саша подошёл и обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как она трясётся от рыданий.
— Он меня так сильно любил, Сашенька, так верил в меня... — всхлипывала она, уткнувшись ему в плечо. — А я даже не знала... даже не догадывалась...
— Да, Борис Ильич был не просто гением, Лена, — тихо сказал Саша, гладя её по мокрым волосам. — Он был мудрым и дальновидным человеком. Он до самого конца верил в тебя, знал, что ты не пропадёшь и всё сможешь. И он оказался прав.
Тишина, воцарившаяся было в доме, прервалась самым грубым и неожиданным образом. Снаружи, со стороны дороги, послышался нарастающий рёв мощных моторов нескольких автомобилей, визг тормозов, громкие хлопки автомобильных дверей, от которых, казалось, задрожали стёкла в окнах.
— Мамочка, там какие-то страшные дяди приехали! — испуганно воскликнула Маша, стоявшая у окна и смотревшая на улицу сквозь грязное, запылённое стекло. — Они такие злые!
Саша одним прыжком метнулся к окну, осторожно выглянул из-за занавески. Возле покосившегося, покрашенного зелёной краской штакетника, стоял огромный, матово-чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Из него, хлопая дверьми, вышли четверо крепких, широкоплечих парней в чёрных куртках, с недобрыми, цепкими взглядами. А впереди, неторопливо натягивая на ходу кожаные перчатки, шёл сам Владимир Сергеевич. Его лицо было перекошено злобой, а глаза горели нездоровым, лихорадочным огнём.
— Как он смог нас найти? — прошептала побелевшими губами Елена, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. — Откуда он узнал, что мы здесь?
— Твой муж, вот откуда! — зло, сквозь зубы процедил Саша, не сводя глаз с приближающегося директора. — Видимо, этот гад Владимир Сергеевич, когда получил от Игоря подписанную доверенность и ключ, сразу же попытался вскрыть банковскую ячейку своим поддельным ключом. У него, конечно, ничего не вышло. А потом он, наверное, получше рассмотрел документы и увидел, что все чернила, которыми ты подписывала доверенность, полностью исчезли. И он, поняв, что его самым наглым образом обвели вокруг пальца, видимо, прибил твоего мужа, вытряс из него всё, что тот знал, и заставил признаться, куда ты могла подеваться с ключом и документами. — Саша повернулся к Маше. — Маша, быстро, слушай меня внимательно. Бегом в кладовку, туда, за мешки. Спрячься там и сиди тихо-тихо, как мышка. Что бы ты ни услышала, не издавай ни звука, поняла?
— Поняла, дядя Саша, — испуганно кивнула девочка, размазывая по чумазым щекам слёзы, и быстро юркнула в тёмную, пахнущую луком и картошкой кладовку, забившись в самый дальний угол.
Входная дверь с громким, оглушительным треском распахнулась от сильного удара ногой, едва не сорвавшись с петель.
— Ну что, мышка, добегалась? — громовым, раскатистым голосом заорал Владимир Сергеевич, входя в избу и оглядывая её грязные, закопчённые стены. — Думала, самая хитрая, самая умная? Решила обмануть меня, как последнего лоха, куском старой, никому не нужной железки и дурацкими фокусами с исчезающими чернилами?
Следом за ним в комнату ввалились трое его амбалов, и от их грузных тел, казалось, стало тесно.
— Владимир Сергеевич, вы не имеете никакого права! — выкрикнула Елена, отчаянно бросаясь вперёд и заслоняя своим телом маленький сейф с документами. — Это моё законное наследство, оно принадлежит мне по праву!
— Твоё законное место — с грязной половой тряпкой в сортире мыть унитазы! — прорычал директор. — А ну-ка, быстро, пошли прочь оттуда, пока я добрый! Взять их, обоих!
Бандиты, повинуясь приказу, мгновенно бросились вперёд. Саша, не растерявшись, успел с силой ударить одного из них в челюсть, отправив того на пол, но двое других тут же навалились на него с боков, скрутили, заломили руки за спину и с силой повалили лицом в грязный, пыльный пол. Третий амбал молча, грубо, без лишних слов схватил Елену за плечи и отшвырнул в сторону, к печке, откуда она с размаху ударилась спиной о стену.
— Отпустите его сейчас же! Не смейте его трогать, это вас не касается! — кричала она, пытаясь подняться.
— Отдавай документы по-хорошему, Лебедева, — ледяным тоном процедил Владимир Сергеевич, подходя к открытому сейфу и выгребая оттуда папки с бумагами. — И ключ давай сюда, немедленно, или я клянусь — мы вас здесь, в лесу, обоих прикопаем на поляне, и никто вас никогда не найдёт. Даже собаки не отыщут.
Казалось, что всё кончено, что надежды больше нет. В доме не было ни связи, ни телефона, ни оружия. Елена с ужасом и отчаянием смотрела, как жизнь, которую она только начала выстраивать заново, рушится на глазах, как этот страшный монстр снова забирает то, что принадлежит ей по праву, что завещано ей дедом и так нужно её дочери.
Но тут, за окном, раздался звук, которого никто не ожидал услышать в этой глухой, забытой Богом и людьми деревне: нарастающий рёв сразу нескольких мощных моторов, скрип гравия под шинами тяжёлых внедорожников. И вот, спустя несколько секунд, дверь в избу снова распахнулась, и внутрь вошли люди. Их было много, не меньше десятка, и двигались они бесшумно, плавно, как голодные хищники, почуявшие добычу. Впереди всех, опираясь на трость из чёрного дерева с набалдашником из слоновой кости, шёл высокий, седовласый, сутулый мужчина в безупречно сидящем на нём дорогом, тёмно-синем костюме. Его лицо, изрезанное глубокими, как шрамы, морщинами, было непроницаемо. Взгляд — тяжёлый, колючий, как лёд — был направлен на Владимира Сергеевича. Это был Пётр Анатольевич Ступин.
— О-о, я смотрю, тут у нас шумная компания собралась в такой глуши, — спокойно, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой произнёс криминальный авторитет, медленно оглядывая комнату. — А я вот, знаете ли, решил проведать, как там мой личный лекарь поживает, не нужна ли ему какая помощь. Приехал, а вижу — ему тут руки крутят, как какому-то жулику.
— Ты вообще кто такой? — взревел Владимир Сергеевич, побледнев, но стараясь не показать страха. — Пошёл вон отсюда, по-хорошему, пока я и твоих бездарей не положил! Не видишь, идёт разборка?
Пётр Анатольевич лишь слегка усмехнулся уголками губ, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он еле заметно кивнул. И его команда, без единого слова, действовала молниеносно и слаженно. Через каких-то пять секунд все трое подручных Владимира Сергеевича уже лежали лицом в грязный пол, скуля от боли и даже не пытаясь сопротивляться, а самому директору к затылку был приставлен холодный, тускло блеснувший ствол пистолета. Сашу, освобождённого от захвата, подняли с пола.
— Вы, кажется, не отдаёте себе отчёт, с кем связываетесь! — заверещал Владимир Сергеевич, падая на колени и трясясь всем телом. — У меня такие связи в городе, такие покровители! Вы все у меня в тюрьме сгниёте!
— Связи, мальчишка, в этом городе только у меня, — презрительно, как нашкодившему кутёнку, бросил Ступин и махнул рукой своим людям. — Уберите этот мусор с моих глаз, чтобы я их больше не видел. Связать им руки покрепче и в багажник. Позже, на свежую голову, решим, что с этой компашкой делать.
Бандитов и бледного, дрожащего всем телом, как осиновый лист, Владимира Сергеевича выволокли из дома. Саша тяжело поднялся, разминая ушибленное плечо, и подал руку Елене, помогая ей встать с пола.
— Огромное вам спасибо, Пётр Анатольевич, — искренне сказал Саша, глядя на своего спасителя. — Вы пришли как никогда вовремя, ещё минута — и неизвестно, чем бы всё это закончилось. Я ваш должник.
— Долг, как известно, платежом красен, Саша, — кивнул Ступин, сжимая трость. — Ты мне жизнь спас, я тебе — в ответ. Считай, квиты.
И в это самое мгновение его лицо, ещё минуту назад спокойное и даже благодушное, внезапно преобразилось, посуровело и стало каменным. Он перевёл свой холодный, тяжёлый взгляд на Елену, которая прижимала к себе папки с документами и старый ключ, а затем посмотрел на всё ещё открытый сейф.
— А теперь, милая девушка, — ледяным тоном произнёс он, и в его голосе зазвенел металл, — давайте-ка сюда и ключ, и все документы, которые вы нашли в этом сейфе. Целее будете.
Елена замерла на месте, не веря своим ушам, и краска отхлынула от её лица быстрее, чем от страха.
— Что? — переспросила она севшим голосом.
— Почему это, Пётр Анатольевич? — возмутился Саша, делая шаг вперёд и заслоняя собой Елену. — Мы же так не договаривались! Это нечестно!
Криминальный авторитет властно поднял руку, жестом останавливая его, не дав сказать больше ни слова.
— А ты как хотел, Саша? — усмехнулся он спокойно, но в этой усмешке не было и капли тепла. — Думал, я стану рисковать своими людьми, своими связями и своей репутацией ради красивых глаз твоей подружки? Нет, парень, это бизнес. Это не благотворительность. Моя услуга и моя защита, знаешь ли, стоят немалых денег. Я, знаешь ли, не за спасибо работаю. А контрольный пакет акций такого гигантского холдинга — это, извините, не шутка. Это золотая жила, настоящая жемчужина. Так что вам — мой совет да любовь, а мне — эти документы и деньги. Давай ключ, красавица, и, клянусь, никто из вас не пострадает. Выйдете отсюда живыми и невредимыми.
Елена заплакала. Слёзы, горькие и бессильные, хлынули из её глаз ручьём. Она прижимала к своей груди связку документов и старый, холодный металлический ключ, словно это был не просто предмет, а её собственное дитя. Опять обман, снова предательство, и ситуация, казалось, стала ещё более безнадёжной и страшной, чем пару минут назад с Владимиром Сергеевичем. Пётр Анатольевич не собирался оставлять им ни копейки, ни цента, а без этих денег, она знала это точно, её Маше не видать здоровых ног, как своих ушей.
И в этот, самый критический, самый отчаянный момент, дверца старой, рассохшейся кладовки тихонько скрипнула. Из темноты, шаркая ногами по рассохшемуся полу, вышла Маша. Её глаза были красными от слёз, по чумазым, перепачканным грязью и пылью щекам текли слёзы, но она не плакала. Она была решительна. Смело, не обращая ни малейшего внимания на вооружённых до зубов охранников и их сурового главаря, девочка подошла прямо к грозному, матёрому авторитету и, задрав голову, посмотрела на него снизу вверх.
— Дедушка, — зазвенел её тоненький, по-детски чистый голосок, разрезая тишину. — Пожалуйста, ну пожалуйста, не трогайте мою маму. И не отнимайте у неё наш ключик. Дедушка Борис, он в своём дневнике написал, что эти денежки нужны для того, чтобы вылечить мои больные ножки. Я очень, очень хочу бегать и прыгать, как и все другие ребята во дворе. Ну пожалуйста! — И она доверчиво, по-детски протянула к нему свои маленькие, такие хрупкие ручонки.
Пётр Анатольевич медленно опустил свой тяжёлый, пронизывающий взгляд на эту крошечную, смешную фигурку. Он смотрел на её личико: огромные, чистые, как небо, голубые глаза, вздёрнутый курносый носик, глубокую ямочку на левой щеке и светлые, непослушные кудряшки, выбивающиеся из-под вязаной шапки. И вдруг он резко побледнел, ещё сильнее, чем до этого побледнел Владимир Сергеевич. Его лицо исказила гримаса, будто от сильной, внезапной боли. Трость из чёрного дерева, на которую он опирался, с глухим стуком выпала из его рук и покатилась по полу. Ступин схватился за сердце и тяжело, со свистом, стал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
— Босс! Босс, что с вами? — бросились к нему его охранники, поддерживая под руки.
Пётр Анатольевич, не слушая их, начал медленно оседать на пол, хватаясь за дверной косяк. Его лицо перекосила гримаса невыносимой, жгучей боли — не физической, а душевной, давно забытой и оттого ещё более острой. Саша, увидев это, мгновенно включился, будто щёлкнул тумблер.
— Отошли все, дайте ему воздух! — властно скомандовал он, подхватывая грузное тело Ступина и помогая ему опуститься на старый, пыльный диван.
Он быстро достал из внутреннего кармана пиджака авторитета ампулы и шприц с лекарством, которые тот, по его же наказу, всегда носил с собой. Саша сделал укол, и спустя минуту тяжёлое дыхание Ступина начало выравниваться, становиться глубже и спокойнее. Его лицо постепенно приобретало почти нормальный, человеческий цвет. Он открыл глаза и первым делом, приподнявшись на локте, снова посмотрел на Машу, которая от страха прижималась к маме и тихонько всхлипывала.
— Господи, Боже мой... — прохрипел авторитет, и его дрожащая рука с силой сжала край дивана. — Этого просто не может быть... Это что же такое, наваждение мне?
— Вы о ком, Пётр Анатольевич? — непонимающе переспросил Саша, склоняясь над ним. — Что с вами? О ком вы говорите?
— Эта девочка... — он снова указал на Машу. — Это твоя дочь, Елена?
— Да, это моя Маша, — настороженно ответила Елена, крепко прижимая к себе дочку, не понимая, что происходит.
— Господи, да это же копия... она же точная, невероятная копия моей младшей сестрёнки, Раи! — выдохнул Пётр Анатольевич. — Один в один! Те же глаза, та же ямочка на щеке, тот же вздёрнутый носик... Рая ушла из жизни совсем рано, девочкой ещё совсем. Лейкемия сожгла её за пару месяцев. Я её... я её просто обожал, боготворил. И вот, смотрю на твою дочь, и вижу Раечку. Как живую...