Елена и Саша растерянно переглянулись, совершенно не понимая, к чему клонит этот суровый, прошедший огонь и воду криминальный авторитет. А Пётр Анатольевич с трудом приподнялся, сел, откинувшись на грязные подушки, и его тяжёлый, испытующий взгляд, обычно жёсткий и колючий, вдруг смягчился, превратившись во взгляд глубоко, невыносимо раненного, одинокого человека.
— Елена, — хрипло, с трудом выговаривая слова, спросил он, не сводя с неё глаз. — Кем, скажи мне, работала твоя мать?
— Моя... — Елена растерялась от такого неожиданного вопроса. — Акушеркой. Галина Владимировна Соколова. В городском родильном отделении.
Пётр Анатольевич замер, будто громом поражённый. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на дикую, первобытную боль.
— Акушерка Соколова... — повторил он, словно пробуя каждое слово на вкус, и по его морщинистой щеке вдруг скатилась одинокая, ничем не сдерживаемая слеза.
— Послушай меня, девочка, — голос его окреп, стал серьёзным и почти спокойным. — Много, очень много лет назад у меня была любимая женщина. Её звали Раиса, Рая. Я её любил больше собственной жизни, больше самого себя. Но мы не могли быть вместе открыто, зарегистрировать наши отношения. Понимаешь, мой статус, мои тогдашние дела просто не позволяли этого, я был в бегах, меня искали по всему Союзу... Рая была беременна нашей дочерью. И когда, наконец, пришёл срок, она попала рожать в то самое родильное отделение, где в ту ночь дежурила твоя мать.
Елена затаила дыхание, не в силах произнести ни слова. В груди её зародилось странное, щемящее предчувствие чего-то грандиозного и пугающего.
— Мне тогда передали, — продолжал Ступин, и его голос задрожал, — что Рая умерла в родах. Осложнения, говорят, сильное кровотечение... А ребёнок, девочка... мне сказали, что она родилась мёртвой. Но я до конца не поверил. Я тогда землю носом рыл, людей поднимал. Мои ребята вышли на ту самую акушерку, на твою мать. Они прижали её к стенке, трясли как грушу. Но Галина эта... она клялась, плакала, показывала какие-то фальшивые справки. И в итоге смогла доказать свою невиновность и убедить нас, что ребёнок, девочка, действительно не выжил во время родов. Я сдался, поверил... и жил с этой болью, с этой грызущей мыслью все эти долгие, проклятые годы.
Елену словно мощным электрическим разрядом ударило. Озарение пришло мгновенно, само собой, и все разрозненные детали её жизни, все странности, все несчастья в одночасье сложились в единую, цельную и жуткую картину: холодность матери, которая никогда не была настоящей, её вечное недовольство ею, её непонятная жестокость по отношению к Саше и та лёгкость, с которой она выдала её замуж за первого встречного, за Игоря, словно просто избавлялась от ненужного балласта, от лишнего рта.
«А что, если... что если она и правда не моя родная мать? — лихорадочно, с бешеной скоростью, застучало у неё в голове. — Может быть, она просто удочерила меня, когда я была крошкой, а потом скрыла этот факт, чтобы получать какие-то выплаты? Она ведь всегда, с самого детства, любила только деньги. И, возможно, ей просто заплатили те люди, кто хотел спрятать живого ребёнка... Или... может быть, она просто забрала меня из роддома, потому что сама не могла иметь своих детей, а тут подвернулся удобный случай».
В комнате повисла чёрная, звенящая тишина, в которой было слышно, как муха бьётся о мутное стекло. Пётр Анатольевич медленно, с трудом поднялся, опираясь на подставленные руки охранников, подошёл к Елене и дрожащими, как у старого, больного человека, руками взял её за плечи, заглядывая прямо в глаза.
— Мы сделаем тест на ДНК прямо сейчас, — твёрдо, не терпящим возражения тоном сказал авторитет. — В моей лучшей, частной лаборатории, с самыми надёжными специалистами. Если это окажется правдой... — его голос дрогнул, и он замолчал на мгновение, смахивая слезу. — Господи, ведь я всего несколько минут назад чуть было не отнял наследство у собственной дочери... у своего же родного ребёнка.
В тот же день, вернувшись в город на машинах с тонированными стёклами, под усиленной, вооружённой охраной, они сдали анализы в частной, очень дорогой лаборатории. Ждать результата нужно было несколько томительных, бесконечных часов. Не выдержав этого напряжения, Елена набрала номер матери.
— Алло? Ленка, ты? — раздался в трубке привычный, недовольный и какой-то напряжённый голос Галины Владимировны.
— Мама, я сейчас нахожусь рядом с Петром Анатольевичем Ступиным, — медленно, чеканя каждое слово, сказала Елена. — Ты помнишь, наверное, такого человека?
На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая тишина, а затем послышался глухой, сдавленный всхлип, а потом — откровенные рыдания.
— Елена... доченька... — голос матери сорвался и задрожал.
— Скажи мне всю правду, — потребовала Елена, не узнавая собственного, чужого и жёсткого голоса. — Я твоя родная дочь? Отвечай!
— Нет, — выдавила из себя Галина Владимировна и снова всхлипнула. Совесть, видимо, всё-таки проснулась. — Твоя родная мать... она умерла при родах. И мне тогда приказали сказать тому бандиту, что ребёнок тоже мёртв. Мне заплатили огромные, просто бешеные деньги его конкуренты — чтобы стереть о ребёнке любую память. Но я... я не смогла отдать тебя им на растерзание и расправу, Лена. Я подделала медицинские документы, записи в журналах и просто забрала тебя себе. Думала... думала, что так будет лучше и для тебя, и для всех. Прости меня, ради бога, прости, если сможешь...
Елена медленно, не чувствуя пальцев, опустила трубку. Слёзы ручьём застилали глаза, но это были уже не слёзы боли и отчаяния, а слёзы очищения, слёзы облегчения. Она повернулась к Петру Анатольевичу, который стоял, опершись на трость, и плакал, не скрывая слёз, закрыв лицо большими, грубыми руками. Этот суровый, прошедший через ад и, казалось, ничему не верящий человек, сейчас рыдал, как потерявшийся ребёнок.
— Папа... — тихо, одними губами сказала Елена, делая шаг вперёд и протягивая к нему руки.
Пётр Анатольевич поднял на неё заплаканные глаза и распахнул объятия. Они обнялись, и Елена почувствовала, как его сильные, но уже старческие руки прижимают её к груди так крепко, словно он боится, что она снова исчезнет, растворится в воздухе.
После всего, спустя несколько дней, когда первая буря эмоций немного улеглась, Елена, скрепя сердце, всё же нашла в себе силы встретиться с Галиной Владимировной. Разговор этот был тяжёлым, как подъём на гору. Елена выплеснула всю свою боль, все свои обиды за разрушенную жизнь Саши, за своё холодное, несчастливое детство без родительской любви, за навязанного мужа Игоря. Но, глядя на искреннее, запоздалое и очень горькое раскаяние постаревшей, опустившейся женщины, когда-то мечтавшей о лёгкой жизни, Елена с огромным трудом, пересилив себя, всё же простила её. Простила ради себя самой, чтобы не носить этот тяжёлый груз обиды до конца своих дней.
Прошёл месяц. В главном, залитом безжалостным светом ламп, конференц-зале огромного бизнес-центра царила настоящая паника. Происходило экстренное, внеочередное заседание совета директоров огромного логистического холдинга. В роскошном, обитом чёрной кожей кресле генерального директора во главе огромного стола было пусто. Владимир Сергеевич уже несколько недель томился в камере следственного изолятора, дожидаясь суда. Его обвиняли в целом букете тяжких преступлений: от масштабного мошенничества, вымогательства и подделки документов до организации покушения на убийство и похищения человека. Акционеры, солидные мужчины в дорогих костюмах и при галстуках, перебивая друг друга, что-то кричали.
— Акции падают с бешеной скоростью! Компании конец! Кто теперь возьмёт на себя управление? У нас же нет законного наследника контрольного пакета! — кричал один.
— Да что же это такое?! Мы все разорены! — вторил ему другой.
Вдруг тяжёлые, двустворчатые двери зала с шумом и грохотом распахнулись. Гул голосов мгновенно стих, будто кто-то нажал на кнопку выключения звука. В помещение уверенной, твёрдой походкой вошла Елена. На ней был элегантный, строгий брючной костюм красивого горчичного цвета, волосы были аккуратно, со вкусом уложены, а в глазах читалась стальная, непоколебимая уверенность женщины, которая наконец обрела себя, свою силу и власть. Позади неё, словно невидимая, но несокрушимая скала, шёл Саша, а чуть поодаль, опираясь на свою знаменитую трость, — Пётр Анатольевич. Елена прошла через весь огромный зал, не глядя на изумлённых, открывших рты акционеров, подошла к пустующему креслу генерального директора и села в него.
— Добрый день, господа, — спокойно, но твёрдо, так, что её голос разнёсся по всем уголкам зала, произнесла она. — Меня зовут Лебедева Елена Сергеевна. Я являюсь единственной законной наследницей контрольного пакета акций нашего холдинга по завещанию моего родного дедушки — Белова Бориса Ильича, одного из основателей этой компании.
В зале воцарилась звенящая, мёртвая тишина. Акционеры переглядывались, не веря своим ушам. Некоторые из них в изумлении протёрли глаза. Они с большим трудом узнавали в этой властной, красивой, уверенной в себе женщине ту самую бессловесную, незаметную, вечно затравленную уборщицу в синем халате, которая ещё каких-то пару месяцев назад молча и покорно мыла полы в их кабинетах и туалетах.
— Это какая-то дикая ошибка... — начал было один из акционеров.
— Все мои документы заверены лучшими юристами в нашем городе и уже проверены соответствующими инстанциями, — парировала Елена. — Падение акций нашей компании прекращается с этой самой минуты. Я беру полное и единоличное управление на себя. Я обещаю вам вывести компанию на новый уровень и вернуть её к тем светлым идеалам, которые когда-то закладывал в неё мой дедушка.
В этот самый момент двери зала снова приоткрылись, и охрана втолкнула внутрь помятого, небритого человека. Это был Игорь. Он выглядел абсолютно жалко и ничтожно: его некогда дорогой костюм был измят и испачкан, галстук съехал набок, лицо заросло щетиной, а под левым глазом красовался огромный, наливающийся всеми цветами радуги синяк — своеобразный «подарок» от Владимира Сергеевича за провал с доверенностью и ключом. Узнав о смене руководства, он приполз в компанию, надеясь вымолить хоть какое-то прощение. Елена посмотрела на него сверху вниз, с высоты своего нового положения, и в её памяти яркой, отчётливой вспышкой пронеслись все годы унижений: его брезгливые, презрительные взгляды, его приказы никогда не подходить к нему на работе и не заговаривать с ним, его готовность сдать собственную десятилетнюю дочь в приют ради какой-то паршивой должности. Она вспомнила его подхалимский смех за дверью кабинета, когда он вместе с директором расписывал, как засадит её в психушку.
— Мужчина, — ледяным тоном произнесла Елена. — Я, кажется, вас не знаю.
— Елена, умоляю! — взмолился Игорь, падая на колени прямо посреди сверкающего паркета. — Дай мне один единственный шанс, я всё исправлю!
Она нажала кнопку селектора на столе и, не повышая голоса, произнесла:
— Охрана, выведите этого постороннего человека из здания. И проследите, чтобы он больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не пересекал порог моей компании.
Двое крепких, серьёзных секьюрити подхватили отбивающегося Игоря под руки и потащили к выходу, под презрительные взгляды акционеров.
— Елена, ты не имеешь права! Ты не можешь так со мной поступить! Я же твой законный муж! — донеслись его отчаянные крики из коридора, прежде чем дверь захлопнулась и они наконец затихли.
Елена глубоко вздохнула, перевела дыхание, посмотрела на Сашу, который стоял в углу и одобрительно ей улыбался, лучась гордостью. Затем она обвела взглядом притихших, ошарашенных акционеров и с лёгкой, тёплой улыбкой произнесла:
— А теперь, господа, предлагаю вернуться к нашим делам. У нас сегодня очень много работы и грандиозные планы. Приступим.
Но самым главным для неё, самым важным и дорогим стали вовсе не власть и не удобное кресло в кабинете. Самое главное — это правильное, по завещанию дедушки, использование доставшихся ей денег. Сразу же, как только были оформлены все документы, Елена и Саша отвезли Машу в лучшую, самую передовую ортопедическую клинику Москвы. Финансы, доставшиеся им, открыли все двери, и к лечению подключились мировые светила медицины. Девочке сделали сложнейшую, многочасовую операцию, а затем последовала долгая, мучительная, но успешная реабилитация. И вот, наконец, Маша смогла бегать, прыгать через скакалку, кататься на велосипеде и жить полноценной, яркой, наполненной радостью жизнью самого обыкновенного, здорового ребёнка.
Ну а Пётр Анатольевич, который души не чаял во внучке, баловал её, как мог, заваливал непомерными подарками и каждые выходные катал на своей роскошной белоснежной яхте по Москве-реке.
Ровно через полгода, когда всё более-менее устаканилось, Елена и Саша сыграли долгожданную, очень красивую и душевную свадьбу. Это была тёплая, камерная церемония на берегу моря, куда были приглашены только самые родные и близкие люди. Саша смотрел на Елену в красивом, струящемся белом платье, и в его карих глазах, наконец, светилось безграничное, всепоглощающее счастье. Он наконец обрёл свой настоящий дом.
А Игорь, оставшись без работы, с так называемым «волчьим билетом», который ему обеспечили многочисленные связи и люди Петра Анатольевича, довольно быстро и глубоко опустился на самое дно. Ни одна мало-мальски приличная компания не хотела брать на работу предателя, труса и бездаря, да ещё и замешанного в громком криминальном скандале. И вот теперь каждое утро, когда город только просыпается и ещё не спешит по делам, Игорь надевает грязную, линялую оранжевую жилетку дорожного рабочего, берёт в руки тяжёлую, скрипящую метлу и идёт мести грязные, замусоренные улицы на глухой, безликой окраине. И каждый взмах его метлы, каждый шорох сметаемого мусора отдаётся в его груди новой и новой острой болью, напоминая ему о том, какое бесценное, какое невероятное сокровище, какую чистую, светлую и преданную женщину он навсегда потерял из-за собственной глупой подлости, трусости и ненасытной жадности.