Игорь выхватил бумаги у неё из рук, вперил в ту самую строчку пристальный взгляд, и его лицо вытянулось, а затем побледнело от злости.
— Вот же бракоделы, дебилы! — выругался он. — И за что им только деньги платят? За такое халатное отношение?
— И что же теперь делать? — невинно хлопая длинными ресницами, спросила жена, с трудом скрывая внутреннее напряжение.
— Что делать? Что делать? — зашипел он, нервно вставая из-за стола. — Перепечатывать заново, вот что! Так, сиди здесь, жди меня, никуда не уходи ни ногой!
Игорь схватил со стола свой мобильный телефон и пулей вылетел в коридор, громко, с грохотом хлопнув за собой дверью своего «кабинета». До Елены донеслись приглушённые звуки его голоса — видимо, он начал громко, на повышенных тонах, выговаривать кому-то из юристов директора за допущенную оплошность. У неё было в запасе всего несколько минут.
Она не мешкая бросилась в спальню, распахнула дверцу своего старенького, скрипучего шкафа и, отодвинув в сторону стопку зимних свитеров, вытащила из глубины деревянную шкатулку деда Бориса. Её пальцы дрожали так сильно, что она с трудом откинула хлипкую крышку.
«Вот же он, родимый, — тускло поблёскивающий тяжёлый металл с замысловатым узором из переплетённых змей на головке. Ключ от целой империи. От его империи».
Елена быстро сунула ключ в карман своих домашних брюк. Взамен, из старого ящика с инструментами на балконе, она достала другой, ничем не примечательный ключ — старый, проржавевший ключ от навесного замка дедушкиного сарая, который был примерно такого же веса и размера. Она аккуратно положила его на дно шкатулки, рядом со старыми часами и фотографией, затем захлопнула крышку и задвинула коробку обратно под одежду.
Едва она успела вернуться на кухню, сесть на своё место и придать лицу безмятежно-спокойное выражение, как в комнату снова влетел взмыленный, раскрасневшийся Игорь. В руках у него были уже новые, свежераспечатанные на домашнем принтере листы бумаги.
— Вот, всё, я исправил, — выдохнул он, с размаху шлёпнув папку с документами перед ней на стол. — Все ошибки учтены. Давай, подписывай и побыстрее. Я и так уже опаздываю на встречу. Наш директор ждёт меня с нетерпением, — добавил он многозначительно.
Елена взяла в руки ручку — ту самую, которую ей дал на остановке Саша, с волшебными, исчезающими чернилами.
— Здесь? — кротко, но с замиранием сердца спросила она, поднося кончик ручки к первому листу.
— Ну да, здесь, и на второй странице тоже не забудь, — поторопил он, заглядывая через плечо. — И расшифровку подписи везде поставь.
Аккуратным, красивым, каллиграфическим почерком, который у неё выработался ещё в институте, она вывела на чистом листе «Лебедева Е.С.» и тут же поставила свою размашистую, немного витиеватую подпись. Синие чернила ложились на белую бумагу идеально ровно, ярко и, казалось, навсегда.
— Отличная работа! — воскликнул Игорь, с жадностью выхватив документы из её рук, и его глаза засветились каким-то диким, безумным торжеством. — Я так и знал, что на тебя можно положиться, Ленка.
Он быстро, даже как-то по-воровски, убрал подписанную доверенность в свою кожаную папку, а затем, как бы невзначай, надевая на ходу плащ в прихожей, спросил:
— Так, слушай, а где именно та шкатулка твоего деда, которую мы от нотариуса тогда привезли? Я её что-то давно не видел. Юристы настоятельно рекомендуют: раз уж я беру на себя хлопоты по дедовским делам, нужно и её как имущество описать, в опись включить. Давай, я её заберу, а потом, если что, верну.
— В шкафу, — спокойно ответила Елена, выходя за ним в коридор. — На нижней полке, под свитерами.
Игорь быстро прошёл в спальню, и через несколько секунд вышел оттуда, пряча деревянную шкатулку в свой объёмистый портфель. Его лицо сияло.
— Ну всё, жди хороших новостей, — он подмигнул ей. — Скоро наша с тобой жизнь очень круто и кардинально изменится. Ты даже не представляешь насколько.
— Я знаю, — тихо, одними губами, сказала Елена.
Как только шаги мужа затихли на лестничной клетке и хлопнула дверь подъезда внизу, она с дрожью в руках достала из кармана мобильный телефон и набрала номер Саши.
— Саша, он ушёл. Всё сделано, как ты и говорил. Документы подписаны, и фальшивый, ненастоящий ключ у него, в шкатулке, — прошептала она, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.
— Умничка моя, — раздался в трубке такой родной и спокойный голос, от которого все её страхи и тревоги моментально улетучивались, исчезали без следа. — Пётр Анатольевич уже в полном курсе дела, я ему всё обрисовал.
Помедлив всего мгновение, Саша добавил уже более серьёзным, озабоченным тоном:
— Лена, слушай меня очень внимательно и не перебивай. Времени у нас осталось совсем мало, может быть, всего ничего. Бери Машу и собирайте только самое необходимое, документы, смену белья, лекарства. И самое главное — не забудь про настоящий ключ. Он сейчас важнее всего.
— Что случилось? Что-то пошло не по плану? — прошептала Елена испуганно, зажимая трубку плечом и зачем-то прижимая её к уху, словно пытаясь уловить какие-то посторонние звуки.
— Нам нужно немедленно исчезнуть. Прямо сейчас, сию минуту. Собирайся и бегом к железнодорожному вокзалу, — скомандовал Саша. — Там будет ближайшая электричка до области. Отправление через сорок минут, у нас есть небольшой запас. Я буду ждать вас в третьем вагоне, если считать с хвоста поезда. Никому ничего не говори, не прощайся.
— И куда мы поедем? — спросила Елена, хотя в душе уже догадывалась.
— В деревню. В дом твоего деда Бориса, — коротко ответил он.
— А почему именно в деревню, зачем нам этот старый, развалюшный дом? — тихо удивилась она. — У нас же есть только ключ, зачем нам туда? Там делать нечего.
— Потому что Борис Ильич был настоящим гением, Лена, не просто так, — твёрдо ответил Саша. — Он никогда бы не оставил акции огромного, мощного холдинга просто в какой-то банковской ячейке, которая открывается одним единственным ключом. Это было бы слишком примитивно и ненадёжно для такого человека.
— Что ты имеешь в виду? Я ничего не понимаю, — растерянно произнесла она.
— Банк — это всего лишь пустое, формальное хранилище. Должны быть где-то ещё и оригиналы учредительных документов, акции на предъявителя, какие-то важные бумаги с его личной подписью и печатью. Без всего этого один единственный ключ может оказаться полностью бесполезным, если юристы и адвокаты Владимира Сергеевича решат оспорить твоё наследство в суде. Борис Ильич наверняка спрятал их там, где никто из этих городских хищников и стервятников не стал бы искать, — под вещами, в тайнике.
Елена закончила вызов и на ватных, негнущихся ногах поспешила в детскую комнату.
— Машенька, солнышко моё, вставай, одевайся скорее, — ласково, но настойчиво, каким-то новым для себя голосом позвала она дочь, которая только что проснулась и сидела на кровати, протирая заспанные глаза. — Нам с тобой нужно поехать, срочно.
— Куда, мам? — удивилась Маша, зевая. — А папа с нами поедет?
— Нет, милая, папа остаётся здесь, у него важная работа, — сказала Елена, помогая дочери надеть тёплый свитер. — У нас с тобой будет небольшое, но очень важное приключение. Вдвоём. Давай, надевай самые тёплые свои вещи, кофту, шапку. На улице сегодня холодно и сыро, как осенью.
Через полчаса Елена, крепко держа за руку свою дочь, почти бегом спешила по гулкому, пустынному перрону железнодорожного вокзала. Вдали, разрезая сырой туман, показался силуэт пригородной электрички. Когда состав, громыхая колёсами, остановился, почти у самых дверей третьего вагона стоял Саша. Увидев их, он сделал шаг навстречу, легко подхватил Машу на руки, помогая ей взобраться по высоким ступенькам, а затем подал руку и Елене.
— Успели, — выдохнул он, переведя дух. — Как ты себя чувствуешь, малышка? — обратился он к Маше, поставив её на пол и с теплотой глядя на неё.
— Я хорошо, дядя Саша, — серьёзно, по-взрослому ответила девочка, с любопытством разглядывая незнакомого мужчину. — Только ножки у меня немного устали, мы очень быстро бежали по лестнице.
— Ничего страшного, сейчас посидим немного, отдохнём, пока поезд не тронется, — улыбнулся он.
Электричка мягко тронулась с места, набирая ход, и колёса принялись мерно, убаюкивающе постукивать на стыках рельсов. В грязном, запотевшем окне мелькали серые, унылые, мокрые от дождя пригородные пейзажи. И вот, после нескольких часов этой тряской, монотонной дороги, они вышли на крошечной, полузаброшенной станции, затерянной среди лесов, а затем долго плели по размытой, грязной грунтовой дороге, петляющей среди высоких, мокрых от дождя елей. Дом деда Бориса выглядел убого и заброшенно — покосившиеся, наглухо закрытые ставни, заросший высоким, выше пояса, бурьяном двор, облупившаяся, местами слезшая краска на стенах. Внутри сильно пахло сыростью, затхлостью, старой, гнилой древесиной и, кажется, мышами. Повсюду лежал толстый, давно не тронутый слой пыли, висели клочья грязной паутины.
— Мамочка, мне здесь страшно, — прошептала испуганная Маша, крепко вцепившись в руку матери и прячась за её спину.
— Не бойся, мой маленький котёнок, не бойся, — поспешила успокоить её Елена. — Это дом моего дедушки, твоего прадедушки Бориса. Он был очень хорошим, добрым человеком, просто он давно здесь не жил, вот дом и загрустил. — Она повернулась к Саше. — Ну что, Саш, с чего начнём поиски? Ума не приложу, куда он мог их спрятать.
— Начнём со всего подряд, — решительно сказал он, снимая с плеч своё старое пальто и засучивая рукава свитера. — Будем осматривать каждый угол, каждый сантиметр.
И они принялись за поиски. Саша, как опытный сыщик, методично простукивал деревянные стены, вскрывал подозрительно скрипящие половицы в полу. Елена с головой ушла в перерывание старого, забитого хламом платяного шкафа и мрачного, пыльного чердака, перебирая бесчисленные пыльные коробки, груды старых, пожелтевших журналов и газет. Прошло несколько часов утомительных, почти безрезультатных поисков. Руки у Елены были перепачканы въевшейся грязью, спина нещадно ныла от долгого сгибания.
— Ни-че-го, — с отчаянием и полным разочарованием в голосе сказала Елена, обессиленно опускаясь на старый, шатающийся табурет и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Пусто здесь, Саша. Обычный хлам, рухлядь, ненужные бумажки. Ничего ценного.
«Так не может быть. Думай, Лена, думай, как следует, — лихорадочно застучало у неё в голове. — Где бы твой дедушка мог спрятать самые дорогие для него вещи? Он же был очень хитрый и умный».
— Вообще-то... — медленно, вспоминая что-то, произнесла она, окидывая взглядом комнату. — Он всегда, знаешь, сидел вот здесь, на этом месте, — Елена указала рукой на массивную, старую русскую печь, занимавшую почти половину комнаты. — И всегда говорил, что ему нравится на печке сидеть, что она его старые кости греет, даже летом.
Саша внимательно подошёл к печи и принялся досконально осматривать её кладку, ощупывая каждый кирпич, каждую щель.
— А ну-ка, смотри, — вдруг сказал он возбуждённо, указывая пальцем на один из кирпичей в самом низу, прямо у основания дымохода. — Видишь? Вон тот кирпич. Цемент вокруг него заметно крошится, осыпается, а на всех остальных кирпичах застыл намертво, как бетон, и не поддаётся.
Он достал из кармана своих брюк небольшой, складной нож и принялся осторожно ковырять засохший цемент. Кирпич, подточенный временем, неожиданно легко поддался его усилиям и вышел из кладки. За ним обнаружился ещё один, а затем открылась тёмная, пустая ниша. На дне этой ниши тускло, но явственно блеснул металл.
— Елена, иди скорее сюда, — позвал её Саша, и в его голосе слышалось плохо скрываемое волнение.
Он вытащил из тайника небольшой, но на вид тяжёлый, потемневший от времени металлический сейф. На передней его панели не было ни циферблата для кода, ни кнопок — только узкая, аккуратная замочная скважина, выточенная прямо в металле. У Елены от волнения и предчувствия задрожали руки, и она с трудом расстегнула карман. Она медленно, словно в замедленной съёмке, достала из кармана тот самый заветный ключ с замысловатой гравировкой в виде двух переплетённых змей.
— Ну давай, родная, не бойся, открывай, — тихо, но с надеждой подбодрил её Саша, ободряюще сжав её плечо. — Это то, за чем мы сюда приехали.
Елена вставила ключ в скважину. Он вошёл туда идеально, без малейшего усилия, будто всё эти годы только и ждал этого момента. Она повернула его, и внутри сейфа раздался громкий, отчётливый, наполненный эхом щелчок. Дверца сейфа со скрипом, нехотя отворилась.
Внутри, аккуратно перевязанные старыми, выцветшими лентами, лежали пожелтевшие от времени папки с документами, несколько бланков сертификатов на предъявителя со сложными водяными знаками и, что особенно привлекло внимание, толстая, потрёпанная общая тетрадь в потёртой дерматиновой обложке.
— Дневник, — одними губами прошептала Елена, с замиранием сердца доставая тетрадь и чувствуя под пальцами шершавую, почти рассыпающуюся бумагу.
Она осторожно открыла первую страницу. Знакомый, размашистый, чуть дрожащий от старости почерк дедушки Бориса запрыгал перед глазами, и каждое слово, каждая буква отдавались в её душе невероятной теплотой. Она начала читать про себя, но от волнения губы шевелились:
«Елена, моя дорогая внучка, девочка моя родная. Если ты это читаешь — значит, ты нашла в себе силы не сдаться, значит, ты прозрела и поняла, кто есть кто на самом деле. Я всю свою жизнь, с того самого момента, как ты родилась, исподтишка, незаметно следил за тобой, видел, как ты растёшь, какая ты добрая, светлая, незлобивая. Я всех вокруг обманул, даже самого умного хитрого Владимира, внушив ему, что тот ключ со змеями — от банковской ячейки. Но на самом деле тот ключ был ложным, отвлекающим манёвром. Настоящий ключ — вот он, в твоих руках, и он открывает этот сейф, в котором, помимо прочего, лежат и реквизиты доступа к банковским счетам и документам».
Слёзы, крупные и горячие, потекли по её щекам, падая на старые, пожелтевшие страницы и расплываясь чернила.
«Владимир тогда отнял у меня компанию, унизил, вышвырнул на улицу, но самое главное — он не смог отнять у меня мой ум, мою изобретательность. Я перевёл контрольный пакет акций на подставные счета, и теперь эта компания по праву должна принадлежать тебе, моя хорошая. Не дай этим стервятникам, этим бездушным тварям разорвать то, что я с таким трудом строил, буквально по кирпичику. Используй эти деньги с умом, не для роскоши, а для добрых дел. Вылечи Машины ножки, дай ей нормальное детство. И стань, наконец, счастливой, внучка. Живи так, как ты хочешь, а не так, как тебе навязывают. Твой любящий дедушка Борис».