Мужчина опустился перед ней на корточки прямо в лужу, не замечая холодной воды, и его тёплые, сухие ладони осторожно, почти благоговейно коснулись её ледяных, мокрых щёк, стирая с них слёзы.
— Я уже несколько дней слежу за тобой потихоньку, — признался он, глядя ей прямо в глаза. — Вконец тоска и любопытство одолели. Хотел убедиться, что у тебя всё в порядке, что ты счастлива. А если бы ты не заплакала тогда, я бы, наверное, так и не посмел подойти, продолжал бы прятаться за углами.
Те самые карие глаза, которые снились ей все эти долгие, пустые годы, смотрели на неё с прежней бесконечной нежностью, но в них прибавилось боли. В его тёмных волосах явственно проступила благородная седина, на правой щеке, от скулы к подбородку, тянулся тонкий, бледный шрам. Но это был он, её Саша, ни с кем не сравнимый. Елена задыхалась от нахлынувших слёз, судорожно хватаясь руками за его старое пальто, боясь, что сейчас он исчезнет, растает в холодном воздухе, как наваждение, как мираж.
— Но мама... мать же сказала мне, что ты умер... Она сказала, что у тебя была пневмония, и ты сгорел за три дня... — прошептала она, разрываясь между надеждой и неверием.
— Пневмония у меня и правда была, — горько усмехнулся Саша. — Очень тяжёлая. Я почти отправился на тот свет. Врачи в той колонии просто махнули на меня рукой, бросили умирать. Но я выкарабкался, Лена. Я выжил. Выжил только потому, что знал: ты там, на воле, меня ждёшь. Это меня и держало.
Саша на секунду замолчал, отвёл взгляд в сторону, и на его лице заходили жёсткие желваки, выдавая внутреннюю борьбу и невысказанную боль.
— А потом, уже когда я начал поправляться, мне в лагерь пришло письмо. От твоей матери, — продолжил он, и в его голосе зазвучал металл. — Она сообщила, что ты устала ждать какого-то уголовника, встретила достойного, порядочного человека с хорошей работой. Что вышла замуж. И она очень просила меня больше никогда тебе не писать и не ломать тебе жизнь своим присутствием.
— Боже мой, Господи... — Елена зажала рот ладонью, чтобы не закричать от нахлынувшего ужаса и обиды. — Мама... Как она только могла так поступить? Как у неё язык повернулся написать такое?
— Я, дурак, поверил ей тогда, — тихо, с горечью произнёс Саша, проводя рукой по мокрому лицу. — Поверил и смирился. Освободился досрочно за примерное поведение. Жил на улице, перебивался случайными, чёрными заработками, ночевал на вокзалах и в подвалах. Был полностью сломлен, потерял веру и в справедливость, и в людей, и во всё на свете. Однажды я даже видел тебя.
— Меня? — переспросила Елена, широко раскрыв глаза.
— Да. В городском парке. Ты шла под ручку с каким-то мужчиной и катила перед собой детскую коляску. Я тогда спрятался за ближайшими деревьями, смотрел и думал: «А кто я такой? Бывший зек, нищий бродяга». Я не посмел подойти к тебе, испугался, что испорчу тебе ту новую, счастливую жизнь. Решил, что ты и правда, как написала твоя мать, счастлива в новом браке.
— Я никогда, ни разу, ни на одну секунду не была счастлива без тебя! — выкрикнула Елена, бросаясь ему на шею и прижимаясь всем телом, мокрым и дрожащим, к его груди. — Слышишь ты, Саша? Никогда!
Они сидели на холодной, мокрой скамейке под шум дождя, крепко обнявшись, как два потерянных ребёнка, наконец нашедших друг друга. И Елена, уже не в силах сдерживаться и глотая слёзы, торопливо, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказала ему всё: про болезнь дочери, про вечное равнодушие и открытую жестокость мужа, про унизительную работу уборщицы, про то, что она сегодня услышала, стоя за дверью кабинета Владимира Сергеевича. Про ключ, про завещание деда и про заговор, в котором участвовал её собственный муж.
Саша слушал её молча, ни разу не перебив и даже не пошевелившись. Его лицо, освещённое тусклым светом фонаря, становилось всё более жёстким и суровым. Глаза сузились, превратившись в две тёмные, непроницаемые щели, и в них горел холодный, опасный огонь.
— Значит, психушка? — процедил он наконец сквозь стиснутые зубы, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая угроза. — Ну уж нет, этому не бывать.
— Что же нам теперь делать, Саш? — Елена с надеждой и отчаянием смотрела на него, ища защиты и опоры. — Я очень боюсь за Машу. Я не могу просто так сбежать куда-то. Он же найдёт меня рано или поздно. У Владимира Сергеевича огромная, мощная служба безопасности, куча связей. Он меня из-под земли достанет.
— Послушай меня очень внимательно, Лена, — Саша взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза, чтобы она поняла всю серьёзность момента. — Пару лет назад я случайно оказался на одной улице рядом с немолодым мужчиной. У него прямо на тротуаре внезапно случилась остановка сердца. Никто не подходил, все думали, пьяный бомж. Но я-то, к счастью, врач, а бывших врачей, как говорится, не бывает. Я откачал его, привёл в чувство, делал непрямой массаж сердца, искусственное дыхание, пока не приехала скорая.
— И зачем ты мне рассказываешь эту историю сейчас? — непонимающе переспросила Елена, чувствуя, что за этим что-то кроется.
— Тем спасённым мной мужчиной оказался Ступин Пётр Анатольевич.
— Я не знаю такого человека, — Елена растерянно пожала плечами. — Это какой-то известный врач?
— Нет, — усмехнулся Саша. — Это криминальный авторитет из старой гвардии, человек со своими, очень строгими и твёрдыми понятиями о чести. Он предложил мне стать его личным, нелегальным врачом, чтобы я приглядывал за здоровьем его людей и его самого. Я сначала хотел отказаться, но мне нужно было на что-то жить и где-то преклонить голову. Я согласился в итоге. Сейчас, благодаря этому, у меня есть кое-какие деньги, я снимаю небольшую квартиру на окраине. А вот семью так и не завёл — не мог никого представить на твоём месте.
Саша тяжело, глубоко вздохнул и решительно, как человек, принявший окончательное и бесповоротное решение, посмотрел на неё.
— Выходит, что сама судьба даёт нам с тобой шанс всё исправить, — сказал он твёрдо. — Мы не сдадимся, Лена. У нас есть правда на нашей стороне. Только действовать нужно очень осторожно, хладнокровно, как по нотам. Твой муж ни в коем случае не должен догадаться, что ты знаешь об их планах.
— Но он же завтра, с самого утра, будет заставлять меня подписать эту генеральную доверенность! — с новой волной паники воскликнула Елена. — Что мне делать?
— Ничего страшного, — усмехнулся Саша, доставая из внутреннего кармана своего потрёпанного пальто самую обычную на вид шариковую ручку с прозрачным колпачком. — На, возьми.
— Что это? — удивилась она, взяв ручку в руки.
— Специальная ручка, — пояснил он, понижая голос. — Подарок от одного из приближённых людей Петра Анатольевича, очень умного человека. Чернила в ней особенные, они полностью исчезают, выцветают бесследно уже через несколько часов. Подписывай любые документы, что бы тебе ни подсунул твой муж, только этой ручкой. А теперь иди домой и веди себя так, будто ты ничего не знаешь. Просто вернулась после тяжёлой ночной смены. А я прямо сейчас поеду к Петру Анатольевичу. Я уверен, когда он узнает, что Владимир Сергеевич решил запросто, по-хамски забрать контрольный пакет акций такого огромного холдинга и заодно хочет обидеть и засадить в психушку невинную женщину, он с большим удовольствием вмешается. Это в его стиле.
Они быстро обменялись номерами телефонов. Затем Елена, вся дрожа от холода, нервного перенапряжения и нахлынувших на неё чувств, робко прижалась к его широкой груди. Саша поцеловал её в мокрую макушку, вдыхая родной, забытый запах её волос.
— Я больше никогда тебя не отпущу, слышишь меня, Лена? — прошептал он. — Никогда.
Пересилив свой дикий, животный страх, Елена дрожащей рукой вставила ключ в замочную скважину своей квартиры. Дома было тепло и пахло чем-то сладковатым, уютным, словно она попала в другую реальность. Из крошечной кухни, смешно топая своими ортопедическими ботиночками, выскочила радостная Маша. На ней был повязан огромный, явно не по размеру, клетчатый фартук, весь перепачканный мукой.
— Мамочка, наконец-то ты пришла! — радостно запищала девочка и со всех ног бросилась обнимать её за коленки, прижимаясь всем своим хрупким тельцем. — А почему у тебя пальто такое мокрое и волосы мокрые? Ты что, под дождик попала?
— Попала, доченька, попала, под самый сильный, — Елена опустилась на пол, прямо в прихожей, крепко прижала к себе хрупкую Машу и с наслаждением вдохнула родной, ни с чем не сравнимый запах детских волос. — Ну как ты тут без меня? Не болят ножки сегодня?
— Чуть-чуть болели вечером, но я сама мазью намазалась, как ты меня учила, — гордо заявила дочка, сияя голубыми глазами. — Пойдём скорее на кухню, я тебя ужинать зову! Я тебе ужин сюрприз приготовила.
На маленьком, тесном кухонном столе красовалась трогательная до слёз картина. В одной тарелочке лежали два ломтика свежего хлеба, которые были щедро, толстым слоем намазаны сливочным маслом. Рядом возвышалась горка неаккуратно, крупными, неровными кусками нарезанного свежего огурца. А в центре гордо восседала большая тарелка с румяной, но чуть подгоревшей по краям яичницей, у которой желтки растеклись и смешались с белком.
— Какая же невероятная красота! — искренне, от всей души восхитилась Елена, усаживаясь на поцарапанный табурет. — Моя ты хозяюшка золотая, ты сама всё это сама приготовила?
— Сама! Честное-пречестное слово! — сияла от гордости Маша, аккуратно разливая по чашкам горячий чай из маленького заварного чайничка. — Папа ещё не приходил домой, он опять задерживается.
— Очень вкусно, доченька, — Елена откусила кусочек подгоревшей яичницы, и ей показалось, что в жизни она не ела ничего более вкусного и дорогого. — Настоящий кулинарный шедевр. Самое вкусное блюдо на свете, которое я когда-либо пробовала.
И в это самое мгновение в прихожей громко щёлкнул замок входной двери. На пороге появился муж. На нём был щегольской, явно новый плащ, а в руках он держал стильный кожаный портфель. Елена через силу, напрягая все свои актёрские способности, заставила себя приветливо улыбнуться, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой комок от омерзения и страха. Человек, который стоял сейчас прямо перед ней и смотрел снисходительным взглядом, буквально час назад планировал сдать её, свою жену, в сумасшедший дом, а их маленькую, любящую дочь — наверное, в детский дом для отстающих.
— О, я смотрю, вы тут уже без меня ужинаете, — поморщился Игорь, бросив беглый, пренебрежительный взгляд на Машину стряпню. — На всю квартиру жареным воняет, Лен. Ну неужели нельзя по-человечески нормально покормить ребёнка, а не этими... горелыми объедками?
— Маша сама старалась, сама готовила, — мягко, но с затаённым, едва заметным напряжением в голосе ответила Елена. — Она так хотела порадовать нас обоих.
— Ай, ладно, делать ей больше нечего, — отмахнулся муж и, подойдя к столу, дежурно, сухими и холодными губами, чмокнул её куда-то в щёку. От него резко, приторно пахло дорогим парфюмом и чужими сладковатыми женскими духами «Шанель», которые Елена никогда в жизни не покупала.
— Я сегодня очень устал, — сказал он, даже не взглянув на дочь. — Такой тяжёлый мозговой штурм у нас был с руководством, такое ответственное совещание. В общем, я к себе в кабинет. Работать надо. И вы тут не шумите.
С этими словами он скрылся за дверью комнаты, которую с гордостью именовал своим «кабинетом», хотя там стояли лишь старый, пыльный компьютерный стол и продавленное кресло.
Ночью Елена так и не сомкнула глаз ни на минуту. Она лежала без сна на узком, продавленном диване в детской комнате, слушая тихое, ровное сопение Маши и чувствуя, как время тянется бесконечно медленно. С Игорем они уже давно спали в раздельных комнатах, и это её вполне устраивало. Сейчас в её голове, как бешеный калейдоскоп, крутились события последних двух суток: странный, зловещий разговор, подслушанный в офисе, чудовищное предательство её собственной матери, которая по сути поломала судьбу и ей, и Саше из-за своей глупой корысти. И он, Саша — живой, любящий, настоящий. И она чувствовала себя живой только рядом с ним.
«Я смогу. Ради нашей Маши. Ради нас с Сашей. Я просто обязана», — как заклинание твердила она про себя, крепко сжимая в кулаке ту самую волшебную ручку, которую дал ей Саша.
Утром, едва за окнами забрезжил бледный, серый рассвет, Елена быстро оделась и прошла на кухню. Она приготовила настоящий, сытный завтрак — пышные, румяные сырники с изюмом и ароматный, крепкий кофе. Игорь появился на кухне подозрительно бодрым, даже весёлым. Его глаза нехорошо, лихорадочно блестели. В одной руке он держал чашку, а в другой — стопку аккуратно скреплённых между собой степлером листов бумаги.
— Доброе утро, моя любимая семья! — фальшиво-радостным, приторным голосом пропел он, усаживаясь за стол и отодвигая тарелку с сырниками. — Лен, какие сырники, просто объедение, ты у меня волшебница. — Он небрежно мазнул взглядом по бумагам и похлопал по ним ладонью. — А это, так, рабочие моменты.
— Доброе утро, Игорь, — коротко ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал привычно устало и покорно, и поставила перед ним чашку с кофе. — А что это за бумаги у тебя на столе? Что-то случилось?
— А это, — муж небрежно похлопал по стопке, растягивая слова, — я тут подумал, пока ты спала, и решил: ну зачем нам эти проблемы с наследством? Зачем тебе этот ветхий дом в деревне и все эти сопутствующие риски? Я навёл справки, там, оказывается, такие бешеные налоги на оформление, плюс, говорят, за домом числятся огромные долги за электричество. Государство может вообще наложить на тебя крупный штраф. А то и два.
— Да? Вот не знала, даже и не думала об этом, — Елена опустила глаза в пол, изображая испуг и растерянность, и принялась теребить край скатерти.
— Вот именно, Лена, именно, — самодовольно и покровительственно заявил супруг, отпивая глоток кофе. — Поэтому у тебя есть я. Я попросил наших офисных юристов быстро составить тебе доверенность. Понимаешь, чтобы я мог съездить в город, самолично всё оформить, как надо, и избавить тебя от этой головной боли. У тебя ведь и так работа выматывающая, да и с Машей целый день надо сидеть.
Он придвинул к ней стопку бумаг. На самом верху, крупным, жирным шрифтом, было напечатано: «Генеральная доверенность». Елена взяла документы в руки. Её пальцы слегка заметно подрагивали, но это было даже к лучшему — Игорь, конечно же, воспримет это как проявление её обычной забитости и неуверенности. Она сделала вид, что внимательно вчитывается в напечатанный мелким шрифтом текст, который был полон сложных юридических терминов и формулировок.
— Игорь, — через минуту неуверенно протянула Елена.
— Ну что там ещё? Давай, подписывай скорее, где галочка стоит, — с ноткой едва скрываемого раздражения поторопил её муж, постукивая пальцами по столу. — Я опаздываю.
— Тут, кажется, опечатка, — сказала она, поднимая на него невинные глаза. — Посмотри сам, внимательнее.
— Какая ещё опечатка? Не выдумывай, — он нахмурился и наклонился к бумагам.
— Да вот, в самом начале, в паспортных данных: написано «Лебедева Елена Сергеевна» через букву «о»? Но ведь моя фамилия пишется через «е», — она указала пальцем на строчку. — Или я ошибаюсь? Нотариус же не примет такую доверенность с ошибкой, ты же сам всегда говоришь, что в бумагах каждая буква важна и к ней придираются.