Галина Владимировна работала акушеркой в родильном отделении городской больницы. Она любила красивые, дорогие вещи и никогда, ни при каких обстоятельствах не отказывалась от «благодарностей» от благополучных рожениц.
— Ленка, смотри, какие серьги! — бывало, хвасталась она перед дочерью, выкладывая на кухонный стол то золотые серёжки с рубинами, то пухлый, перетянутый резинкой конверт с деньгами. — Это от семьи Смирновых за особое, скажем так, трепетное отношение. Запомни, дочка, раз и навсегда: в этой жизни главное — уметь пристроиться. Устроиться так, чтобы тебе было выгодно. Запомни это крепко.
Но Елена жить такой «выгодной» жизнью совсем не хотела. Ей претила сама мысль о том, что всё можно измерить деньгами. Не так давно она поступила в технологический институт, мечтая стать инженером.
— Папа, я обязательно стану инженером, — говорила она отцу, глядя на него своими горящими, полными решимости глазами. — Я придумаю такие протезы, такие новые аппараты, которые снова поставят тебя на ноги. Вот увидишь!
— Дай-то бог, доченька, дай-то бог, — с грустной, но тёплой улыбкой отвечал он.
Но все её планы и мечты рухнули в один миг, в один совершенно обычный вечер, когда на студенческой вечеринке она встретила Сашу. Он стоял у открытого окна чуть поодаль от шумной, галдящей толпы. Высокий, светловолосый, с удивительно добрыми, но в то же время какими-то затаённо-грустными карими глазами. Молодой врач-терапевт, только что прошедший интернатуру и получивший распределение в обычную городскую поликлинику.
— Скажите, почему такая красивая девушка грустит в одиночестве в стороне от всех? — спросил он тогда, сделав шаг навстречу и мягко коснувшись её руки.
— Я вовсе не грущу, — улыбнулась она в ответ, чувствуя, как от его негромкого, бархатного голоса по телу разливается невероятное, щемящее тепло. — Я просто прячусь от этого шума и гама. Иногда хочется побыть в тишине.
— Что ж, компанию мне составите? — улыбнулся он в ответ. — Я, кстати, Саша.
— А я Елена.
— А знаете, Елена, — продолжил он, не сводя с неё сияющего взгляда. — Я, конечно, врач, но у меня сейчас пульс зашкаливает так, словно я как минимум марафонскую дистанцию пробежал. И вряд ли это из-за духоты.
И с той самой минуты они больше не расставались. Это была настоящая любовь, та самая, которая сносит на своём пути все преграды. Долгие, бесконечные прогулки по ночному, подсвеченному фонарями городу, поцелуи до полного головокружения в тени цветущих каштанов, споры о книгах и музыке до самого утра.
— Я никогда, никого так сильно не любил, как тебя, — шептал ей Саша, зарываясь лицом в её душистые волосы, когда они стояли на старой набережной, глядя на тёмную, бурлящую воду. — Я ведь детдомовский, Лена. У меня никогда не было ни семьи, ни дома, ни тёплого плеча. Я даже не знал, что такое нежность, пока не встретил тебя. Ты стала для меня и домом, и семьёй, и всем.
— А ты стал моим домом, Саша. И мне абсолютно не важно, кем были твои родители и откуда ты родом. Мы с тобой сами построим свою семью, самую лучшую и самую счастливую на свете, — отвечала Елена, покрывая его лицо быстрыми, счастливыми поцелуями.
Но мать Елены, Галина Владимировна, узнав о таком «завидном» женихе, заметно помрачнела и поджала губы.
— Ленка, ну ты, как всегда, в своём репертуаре, — сказала она, глядя на дочь с укоризной. — Сирота, ни кола ни двора, ни роду ни племени. Что он тебе может дать, этот твой врач?
— Мама, он замечательный врач! Талантливый, очень добрый, он спасает людей! — горячо возразила Елена.
— Да он там, в своей поликлинике, копейки получает, ты хоть это понимаешь? — не сдавалась Галина Владимировна. — Вот случись что — кто вам поможет? Кто подставит плечо? У него ни связей, ни родни. Нет, доченька, ты ищи себе богатого жениха. А то так и будешь до конца своих дней мыкаться в нищете с таким мужем.
— Не нужны мне никакие богатые, я Сашу люблю, — твёрдо, как отрезала, отвечала дочь, и в её глазах стояла непоколебимая уверенность.
Она была искренне уверена, что их ждёт долгое и счастливое будущее. Но вскоре Саша пришёл домой чернее тучи, с погасшим взглядом.
— Что случилось, Сашенька? — испуганно спросила девушка, обнимая его за широкие плечи и чувствуя, как они напряжены.
— Заведующий нашим отделением, Юрий Егорович, назначил неправильную, смертельную дозировку тяжёлому больному, — глухо, едва ворочая языком, ответил Саша. — Я заметил его ошибку на утренней плановой пятиминутке и, дурак, прямо при всех, указал на это. Если бы тот пациент принял это лекарство, в той дозе... В общем, всё могло бы закончиться очень и очень печально.
— Саша, но ты поступил как настоящий врач. Ты спас человеку жизнь! — восхищённо воскликнула Елена.
— Спас, — горько усмехнулся он. — Ага. Только вот Юрий Егорович посмотрел на меня таким взглядом, что мне стало страшно не на шутку. Он ведь очень злопамятный человек, я слышал о нём истории. Никому не позволяет перечить и ставить под сомнение его решения.
И это мрачное предчувствие, как оказалось, не подвело молодого врача. Ровно через неделю жизнь Елены и Саши рухнула в одночасье. Сашу арестовали прямо на рабочем месте, средь бела дня, при всём персонале.
— Лена, клянусь тебе, я не делал этого! — кричал он в трубку телефона из холодного, казённого изолятора временного содержания. Его голос срывался и дрожал. — Они нашли в моём личном шкафчике краденые, сильнодействующие препараты, которых я в глаза не видел. Меня подставили, я чувствую. Это Юрий Егорович мне мстит за то, что я осмелился указать на его ошибку.
— Саша, держись, родной! — всхлипывала Елена в трубку, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. — Я тебя вытащу, слышишь? Я найду самого лучшего адвоката, мы докажем твою невиновность!
В полном отчаянии, не зная, куда бежать и к кому обратиться, она бросилась за помощью к матери.
— Мама, умоляю тебя, — говорила Елена, глотая слёзы. — Я же знаю, у тебя есть сбережения на чёрный день. Какая-никакая подушка безопасности. Займи мне денег на хорошего адвоката. Сашу подставили, ему грозит реальный, большой срок. Я тебе всю жизнь эти деньги отрабатывать буду. Хочешь, полы мыть пойду! Только помоги, умоляю!
Мать тяжело вздохнула, как будто решая для себя непростую дилемму, и погладила плачущую дочь по голове.
— Ладно, Лена, — сказала она наконец. — Раз такое серьёзное дело, но только ради тебя. Я подключу свои старые связи. Есть у меня один знакомый профессор права, он поможет подобрать хорошего адвоката. И я всё оплачу сама. Не переживай, дочка.
Елена тогда была на седьмом небе от счастья и облегчения, поверив каждому слову матери. На следующем свидании с Сашей через толстое, грязное стекло она радостно объявила жениху:
— Саша, мама согласилась помочь! Она наняла хорошего адвоката. Всё будет хорошо, вот увидишь!
Но на суде Елена с ужасом наблюдала за каким-то невзрачным, вечно запинающимся юнцом в дешёвом костюме, который едва мог связать два слова и не задал ни одного внятного вопроса свидетелям. Мать обманула её. Пожалев денег на «нищего сироту», она наняла самого дешёвого и бесполезного защитника. Но, даже несмотря на эту убогую, посредственную защиту, дело, к счастью, начало разваливаться. Прокурор уже был готов идти на мировую и просить для подсудимого лишь условный срок. Но за день до вынесения приговора судье, как позже выяснилось, кто-то анонимно прислал письма с угрозами расправы над его семьёй, если он не вынесет жёсткое решение. И перепуганный, разъярённый судья, желая обезопасить своих близких, вынес суровый, жестокий вердикт.
— Пять лет колонии общего режима, — эти слова ударили, как гром среди ясного неба, рассыпав все надежды на мелкие осколки.
Саша стоял на скамье подсудимых бледный, как стена, и только одними губами, беззвучно прошептал в её сторону:
— Прости меня, Лена...
— Саша, я буду тебя ждать, слышишь? — воскликнула Елена, вскакивая с места, пока конвой уводил его. — Пять лет — это не десять и не вечность, я дождусь!
— Забудь ты его, — холодно, как обухом по голове, советовала мать по дороге домой. — Он теперь уголовник. Ну зачем ты будешь свою молодую жизнь ломать? Найди себе нормального, порядочного человека.
Но Елена не хотела никого слушать. Она писала Саше каждую неделю длинные, полные любви, надежды и слёз письма. А потом ответы неожиданно перестали приходить. Месяц, второй, полгода — полная, гнетущая тишина. Как-то вечером Галина Владимировна, виновато опустив глаза, вошла в комнату дочери с каким-то мятым конвертом в руках.
— Лена, доченька... мне пришёл ответ от начальника той колонии, где сидел твой Саша... Его больше нет, — тихо сказала она. — У него была двусторонняя пневмония. Организм был ослаблен, не справился. Сгорел, говорят, за три дня.
Елена не помнила, как выбежала из дома в чём была, не чувствуя ни холода, ни собственного тела. Она словно окаменела, а внутри неё образовалась пустота. Она стояла на обледенелом парапете высокого моста, глядя в чёрную, бурлящую ледяную воду далеко внизу. «Я иду к тебе, Саша, сейчас же», — беззвучно шептали её губы, и она, закрыв глаза, уже отпустила перила, сделав шаг в пустоту. И вдруг чьи-то неожиданно сильные, цепкие руки схватили её за пальто и с невероятной силой рванули назад, бросив на грязный, мокрый асфальт. Это был случайный прохожий, мужчина, который просто оказался в нужное время в нужном месте.
Она выжила. Чудом, вопреки всему. Закончила институт, получила диплом, но душа её словно навсегда затухла, как догоревшая свеча — не было больше ни надежд, ни желаний. А через год мать привела в дом Игоря, нахваливая его на все лады.
— Посмотри, доченька, какой солидный, перспективный молодой человек! — щебетала Галина Владимировна, не скрывая своего восторга. — Настоящий менеджер, будущее у него большое!
Игорь всегда умел мастерски пустить пыль в глаза, произвести нужное впечатление.
— Елена, вы просто само совершенство, — говорил он вкрадчивым, бархатным голосом, протягивая ей пышный, кричаще-яркий букет хризантем. — Я положу весь мир к вашим ногам, обещаю. Мы будем много путешествовать, у нас будет огромный, красивый дом, полная чаша.
Елене же было глубоко всё равно. Она вышла замуж за Игоря, словно заведённый робот, бездумно выполняющий чужую программу, просто плывя по течению, потому что надо, потому что так хочет мать. А потом на свет появилась Машенька, и её мир снова, пусть и ненадолго, обрёл хоть какие-то краски и смысл.
— Что значит какое-то «редкое заболевание суставов»? — возмущённо, брезгливо фыркнул Игорь в кабинете врача детской поликлиники, когда услышал диагноз. — В моей семье, между прочим, все абсолютно здоровы, понятно? Это что же тогда получается? Это её гены? Дефектные, что ли?
Дома, как только захлопнулась дверь их квартиры, он устроил грандиозный скандал, не стесняясь в выражениях.
— Мне не нужен какой-то бракованный ребёнок! — орал он, размахивая руками. — Ты хоть представляешь себе, сколько денег нужно на эти дурацкие массажи, на эти аппараты, на постоянные поездки? А я, между прочим, будущий крупный бизнесмен, и я не намерен спускать свой заработок на инвалида!
— Игорь, да как ты можешь такое говорить?! — всхлипывала Елена, прижимая к себе маленькую, беззащитную Машу, которая испуганно жалось к ней. — Это же наша с тобой дочь!
— Сама ты её родила? Сама и возись! — бросил он и ушёл, хлопнув дверью, на кухню пить пиво.
Впрочем, от обещанного «крупного бизнесмена» в Игоре было только громкое название. В реальности он оставался мелким, ничем не примечательным менеджером по продажам с невысокой зарплатой. Денег в семье катастрофически не хватало, их едва хватало на самое необходимое. Вот тогда-то Елена, так и не устроившись по специальности, и пошла работать мыть полы в ту самую компанию, где трудился её муж. В ночную смену платили в два раза больше, и это позволяло ей днём посвящать время дочери. Она сама делала Машеньке массаж, возила её на платные, дорогостоящие процедуры, покупала лекарства. Елена терпела всё — унижения, постоянные попрёки, холодность мужа — ради своей девочки, считая эту жизнь своим тяжёлым крестом, который она должна нести.
Резкий визг тормозов проехавшей мимо машины вырвал её из омута тяжёлых, давящих воспоминаний. Дождь всё так же хлестал по пластиковому козырьку остановки, ветер завывал в проводах. И вдруг она ощутила, как чья-то большая тень накрыла её, заслонив слабый, одинокий свет уличного фонаря. К скамейке, на которой она сидела, неслышно подошёл высокий, худощавый мужчина в старом, сильно потрёпанном демисезонном пальто с поднятым воротником.
— Что с тобой случилось, Елена? Почему ты плачешь здесь совсем одна под таким дождём? — раздался тихий, до боли, до глубины души знакомый голос с лёгкой, едва уловимой хрипотцой.
Она резко вздрогнула и медленно, боясь поверить своим ушам, подняла заплаканные, опухшие глаза. Сердце её сначала тревожно ёкнуло, а потом забилось с такой бешеной силой, что стало физически больно в грудной клетке.
— Саша?! — выдохнула она почти беззвучно, не веря своим глазам. — Саша, это правда ты? Или я просто сошла с ума от всего этого кошмара?
— Это я, Лена. Это на самом деле я, живой и почти здоровый, — мягко сказал он.