Леонид Петрович всегда щелкал языком перед тем, как сказать гадость. Я выучила этот звук, как собака Павлова, только вместо слюны у меня начинало ныть под ребрами.
Мы с Артемом жили тогда уже давно, обои в прихожей успели выцвести и поменяться дважды, кран на кухне три раза чинили, а коврик у двери протерся до нитки. Квартира маленькая, двушка в панельке, но своя, купленная в ипотеку, без копейки от свекра. Он, впрочем, вел себя так, будто мы ему должны.
Леонид Петрович приезжал к нам каждые выходные, конечно, не прям каждые, но так часто, что мне иногда казалось: он живет за стеной. Высокий, костистый, с выгоревшими волосами и залысинами, которые он зачесывал назад.
Ходил в пальто старого кроя, тяжелом и мрачном, и это пальто он носил, кажется, со времен перестройки.
– Зато настоящая ткань, не ваш китайский ширпотреб, – говорил он, поправляя рукав.
Экономил демонстративно, напоказ, и от нас требовал того же.
Артем при отце сутулился еще сильнее, наклонял голову, будто заранее извинялся. Мой муж вообще человек тихий, узкий в плечах, в растянутой домашней толстовке, с привычкой не заканчивать фразы.
«Ну, ты же понимаешь...» – его любимое.
Я понимала. Он любит отца, боится отца и терпеть не может отца – все одновременно.
В тот раз свекор приехал в субботу без звонка, но с Ириной Васильевной. Свекровь – женщина тихая, плотная, невысокая, всегда в фартуке, даже в гостях умудрялась повязать свой, из дома привезенный. Волосы крашеные, светлые, с темными корнями, руки вечно в карманах фартука, тапки домашние, она и к соседям в них ходила.
Ирина Васильевна привезла пироги с капустой и улыбалась виновато, как будто заранее знала, что муж сейчас что-нибудь учудит.
Леонид Петрович разулся в прихожей, повесил свое пальто и щелкнул языком.
– Это что?
Он смотрел на мои туфли, которые я купила на прошлой неделе на распродаже. Продавщица еще сделала скидку, мол, последняя пара, коробки нет, поэтому так дешево.
Кожзам, конечно, но аккуратные, с маленьким каблуком, бежевые.
– Туфли, Леонид Петрович, – сказала я.
– Вижу, что туфли. Новые?
– Новые.
Он повернулся к Артему, тот стоял у стены, наклонив голову.
– Ты что, не мужик? Баба тобой командует, тратит как хочет? Мы с матерью на первую квартиру копили и в одних ботинках ходили, а твоя – туфли покупает, подумаешь! Сегодня туфли, завтра шуба, послезавтра на что жить будете?
Ирина Васильевна тихо вздохнула и ушла на кухню раскладывать пироги. Артем молчал, ковыряя ногтем обои.
– Леонид Петрович, это мои деньги, – сказала я. – Я их заработала. На распродаже взяла, последняя пара без коробки.
Я достала чек, расправила и протянула ему. Он посмотрел на чек, хмыкнул, но не извинился, конечно, не извинился. Сунул руки в карманы и пошел к столу.
Когда они уходили, я увидела в прихожей его чемодан. Новый, блестящий, с колесиками, явно не из категории «китайский ширпотреб». Стоял у стены рядом с его тяжелым пальто. Я подумала мельком, странно, откуда у человека, который считает каждую копейку, такой чемодан?
Но тут Ирина Васильевна обняла меня на прощание, и я забыла.
– В следующий раз приеду и проверю, куда у вас деньги уходят, – бросил свекор уже с лестницы.
Через пару недель Леонид Петрович позвонил Артему и потребовал отчет. Не шуточный, настоящий: сколько тратим на продукты, сколько за коммуналку, почему интернет такой дорогой, нельзя ли тариф подешевле.
Артем что-то мямлил в трубку, а потом свекор приехал сам. На этот раз один, без Ирины Васильевны.
Первым делом открыл холодильник.
– Это что за сыр? – спросил он, доставая упаковку.
– Обычный сыр, Леонид Петрович.
– Обычный? Мы с матерью покупаем плавленый, и ничего, живы-здоровы. А это, – он повертел упаковку, – баловство.
– А это? – он достал банку оливок. – Это вообще зачем? Огурцы соленые есть, зачем еще оливки?
Он прошелся по полкам, как ревизор. Комментировал каждую банку, каждый пакет. Рис не тот, дорогой, длиннозерный, а надо было круглый, он дешевле. Масло оливковое – это что, мы теперь миллионеры? Подсолнечное на все случаи годится.
– Мы с матерью, – говорил он, и это «мы с матерью» звучало, как заклинание, как печать, – мы никогда так не жили. Мы знаем цену деньгам.
Я стояла рядом и слушала. Раньше я спорила, объясняла, оправдывалась, но не в этот раз. Я смотрела на его руки, на его костистые пальцы, которыми он вертел мои продукты, и чувствовала не обиду, нет. Равнодушие.
Впервые мне было не больно, а скучно. Надо сказать, это ощущение меня удивило.
– Раз для вас это дорого, то заберите домой, Леонид Петрович, – сказала я и начала складывать продукты в пакет.
Сыр, оливки, рис, масло. Спокойно, без дрожи, без слез.
– Вам же нужнее.
Он опешил, хотел что-то сказать, но передумал, посмотрел на Артема. Артем стоял у окна, наклонив голову.
– Ты что, серьезно? – спросил свекор.
– Абсолютно.
Он ушел без пакета. Хлопнул дверью, конечно, но без пакета. На лестнице что-то бормотал про неблагодарных невесток.
На следующий день за обедом на работе Таня из планового отдела рассказывала со смехом, как ее свекор всю жизнь экономил на семье, считал каждый рубль, а потом выяснилось, что копил не на черный день, а на машину для женщины из соседнего поселка.
– Представляете, – хохотала Таня, – жена его в зимних сапогах три года ходила, а та на новенькой Ладе рассекала!
Все смеялись. Я тоже смеялась.
А вечером я вспомнила загар Леонида Петровича. Он вернулся из «командировки» в конце января загорелый, с облупленным носом. Мы были у них в гостях, и Ирина Васильевна спросила:
– Откуда?
– На объекте был у заказчика, на юге, – ответил он и щелкнул языком.
Ирина Васильевна кивнула, вздохнула и пошла разогревать ему ужин.
Я долго смотрела на Артема в тот вечер. Хотела спросить про загар, про командировки, про чемодан. Не спросила. Молча вымыла посуду. Артем подошел сзади, положил руку мне на плечо и сказал тихо:
– Может, отцу не стоит так часто к нам приезжать?
Впервые за все годы.
В начале марта Ирина Васильевна попросила меня помочь с вещами, у нее разболелась поясница, нагибаться тяжело. Попросила отнести пиджак Леонида Петровича в чистку:
– Он в нем на совещания ходит, а пятно на рукаве – некрасиво.
Я забрала.
Перед тем как отнести в химчистку, вывернула карманы – привычка. Из внутреннего кармана, из-за подкладки, которая отошла по шву, выпал сложенный вчетверо листок. Я развернула.
Чек из турагентства: Сочи, двухместный номер с видом на море. Даты стояли на конец января, ровно те дни, когда Леонид Петрович был «на объекте у заказчика на юге». И фамилия его, Кравцов Л. П., а рядом – вторая, женская, незнакомая.
Я сложила чек обратно. Потом развернула снова. Посмотрела на дату, на название гостиницы, на стоимость номера. Она была такая, что на эти деньги можно было купить не одну пару туфель, а целый шкаф обуви.
Убрала чек в свой карман, а пиджак отнесла в химчистку.
Через неделю Леонид Петрович приехал снова с Ириной Васильевной. Я накрыла стол, поставила тарелки, разложила вилки. Свекровь принесла капустный пирог и банку варенья. Сели.
Леонид Петрович ел молча минут пять – рекорд. Потом его взгляд упал на новую скатерть. Я купила ее на той же распродаже, что и туфли, хлопковая, простая, в мелкую клетку, ничего особенного.
– Опять обновки, – он щелкнул языком. – Старая скатерть чем не угодила?
– Старая порвалась, – сказала я.
– Порвалась! – он откинулся на стуле. – Зашить нельзя было? Мы с матерью...
– Леонид Петрович.
Он осекся. Наверное, дело было в моем голосе: тихий, ровный, без привычной мягкости. Я так раньше не разговаривала.
– Вы за скатерть переживаете, – сказала я. – А я ваш пиджак в чистку относила, карманы выворачивала. И кое-что нашла.
Я достала из кармана сложенный вчетверо чек и положила на стол перед Ириной Васильевной.
– Ирина Васильевна, посмотрите. Это его «командировка». Сочи. Двухместный номер. С женщиной, фамилии которой я не знаю.
Тишина была такая, что слышно стало, как за стеной у соседей работает телевизор.
Леонид Петрович побелел. Не покраснел, не вспыхнул, а побелел от подбородка до лысины. Вилка звякнула о тарелку, выпала из пальцев.
– Ты... – начал он. – Ты лазила по моим вещам?
– Меня попросила Ирина Васильевна, – ответила я. – Пиджак надо было отнести в химчистку. Пятно на рукаве. Я вывернула карманы. Чек был за подкладкой.
Ирина Васильевна взяла листок, развернула, прочитала. Долго смотрела на дату. Потом аккуратно сложила его обратно, положила рядом с тарелкой и встала.
– Ириша, это не то, что ты думаешь, – быстро сказал Леонид Петрович.
Ирина Васильевна посмотрела на него. Без слез, без крика. Просто посмотрела, долго, тяжело, как смотрят на вещь, которую давно пора было выбросить, но все рука не поднималась.
– Я знала, – сказала она негромко. – Пиджаки пахли не твоим одеколоном. Я думала, показалось. Не показалось.
Она сняла фартук, сложила его на стул и вышла в прихожую. Надела пальто, обулась и ушла.
Артем сидел за столом, наклонив голову. Не смотрел на отца. Молчал. Леонид Петрович повернулся ко мне, и в его глазах было что-то новое, не злость и не стыд, а растерянность. Как у человека, который привык командовать и вдруг обнаружил, что никто не слушает.
– Ты понимаешь, что ты натворила? – спросил он тихо.
– Понимаю, – сказала я. – Вы считали мои туфли, мой сыр, мою скатерть. А ваши командировки никто считать не должен был?
Он встал, надел пальто и ушел. Щелкнул языком на пороге по привычке. Но на этот раз звук получился жалкий, сухой, ни на что не годный.
К весне снег сошел, я пересадила фиалки на подоконнике, они разрослись за зиму, горшки стали тесными.
Леонид Петрович уехал на дачу. Никто его не гнал, сам уехал через два дня после того обеда. Ирина Васильевна осталась в квартире одна. На развод не подавала, но и звать обратно не собиралась. Жила тихо, спокойно, готовила себе немного и впервые за все годы перестала вздыхать перед каждой фразой.
Она стала приезжать к нам по воскресеньям одна, без мужа. Привозила пироги, садилась за стол, разговаривала со мной так, как никогда раньше не разговаривала, свободно, легко, без оглядки.
Надо сказать, она оказалась веселой, рассказывала истории из молодости, и я впервые поняла, что у нее есть чувство юмора, просто раньше оно не помещалось рядом с Леонидом Петровичем.
Артем долго молчал, это его способ переживать. Потом однажды, когда отец позвонил, посмотрел на экран телефона, положил его обратно на стол и не взял трубку. Впервые. Я ничего не сказала, только поставила перед ним тарелку с ужином.
До нас доходило через соседей, как Леонид Петрович на даче жалуется, что невестка разрушила семью. Что вмешалась не в свое дело. Что он ездил в Сочи по работе, а чек – недоразумение.
Мы не помирились. Он не извинился ни за туфли, ни за сыр, ни за скатерть. И, конечно, не извинился перед Ириной Васильевной.
А я иногда думаю, правильно ли я сделала? Может, надо было промолчать, убрать этот чек обратно за подкладку и жить дальше, как и жили?