– Транжира.
Игорь сказал это, не отрываясь от телефона. Я как раз вешала новую куртку в шкаф, серую, с капюшоном, у меня старая прохудилась на локтях ещё в марте. Я обернулась, думая, что не расслышала.
– Что?
– Транжира, говорю. Опять купила.
Я положила бирку на тумбочку. Четыре тысячи восемьсот. На распродаже, со скидкой. Я её три недели выслеживала, ждала, пока цена упадёт ещё на пятьсот рублей.
Семь лет общего бюджета. Семь лет каждое моё «купила себе» проходит через эту проверку. Куртка, кофта, помада, всё надо объяснить. А я и объясняла. Аккуратно, спокойно, с цифрами.
– Игорь, у меня старая прохудилась. Ты же видел.
Он отложил телефон. Посмотрел на куртку, как будто она его лично оскорбила.
– Зашить нельзя?
– Подкладка вылезла, локти протёрлись. Я зашивала уже два раза.
– Тогда из «Авито» можно было.
Я сжала пальцами бирку. Бумажная, тонкая, помялась. Соня сидела на кухне, рисовала фломастерами. Я слышала, как она их перебирает, постукивает крышечками. Семь лет ей в августе будет.
– Из «Авито» – чужая, – сказала я тихо.
– А деньги в семье свои.
Вот в этом весь Игорь. Деньги в семье свои, когда я что-то покупаю себе. Деньги в семье «нужные», когда покупает он.
Я ушла на кухню. Соня подняла голову, улыбнулась. Я погладила её по волосам, тонким, светлым, как у меня в детстве. И начала чистить картошку. Молча, как и все семь лет.
А вечером Игорь, между прочим, сказал, что хочет новую удочку. Карбоновую. Двадцать две тысячи.
– На день рождения возьму себе, – сказал он.
И посмотрел так, будто это решённый вопрос.
***
В понедельник я рассказала Тамаре. Мы с ней в одной бухгалтерии, столы рядом, я её всю смену вижу как родную. Тамара замужем семнадцать лет, у неё два сына-подростка, и она единственный человек, которому я могу сказать всё.
– Транжира? – переспросила Тамара. – За четыре восемьсот?
– За четыре восемьсот.
– А он за удочку двадцать две собрался отдать.
– На удочку двадцать две.
Тамара отложила калькулятор. Сняла очки. Это плохой знак. Когда Тамара снимает очки, она сейчас скажет что-то такое, от чего я неделю буду думать.
– Лар. Ты сама-то сколько на себя в месяц тратишь?
Я задумалась. Маникюр раз в два месяца, тысяча восемьсот. Краску для волос покупаю в «Магните», крашусь сама на кухне, четыреста за раз. Раз в полгода новую кофту или джинсы. Колготки.
– Тысячи три-четыре в месяц, – сказала я. – Если средне.
– А он?
Я промолчала. Я знала, что он. Я веду семейный бюджет в Excel, у меня все траты разнесены по статьям. И я видела, что в графе «прочее» из месяца в месяц набегает много. Просто никогда не разбирала эту графу до конца. Туда сваливалось всё «на Игоря». Я в неё боялась смотреть, правда.
– Лар, – сказала Тамара. – Ты как бухгалтер посмотри.
Я в этот вечер открыла свой Excel и впервые сделала отдельный столбец. Назвала его «И. – личное». И стала переносить туда строчки за последние полгода.
Сапоги болотные, девять пятьсот. Кепка с козырьком, четыре двести. Бензин на рыбалку с Витькой, две восемьсот. Шашлыки на той же рыбалке, тысяча шестьсот. Снасти, какая-то блесна, тысяча двести. Часы Tissot, которые он в прошлом году купил, тридцать восемь тысяч. Я тогда два дня плакала тихо в ванной, потому что у Сони сапожки на зиму стоили четыре с половиной, и мы их «обсуждали».
Сапожки мы тогда обсуждали неделю. Часы он купил за один обеденный перерыв.
Я закрыла ноутбук. Сердце колотилось как после лестницы. А ещё была удочка. Двадцать две тысячи. Которую он и не думал обсуждать.
Я пошла спать. Игорь уже храпел. Я лежала и считала в темноте. И поняла, что считаю не на калькуляторе, а в голове, и цифры всё растут, и спать я уже не буду.
Утром я не сделала ему чай и не положила бутерброд. Сделала только себе. Игорь пришёл на кухню, увидел: на его стороне пусто. Открыл холодильник. Молча.
Через неделю он купил удочку. Принёс домой, развернул при Соне, та похлопала в ладоши. Я улыбнулась дочери. Игорю – нет.
– Дорогая? – спросила я тихо, когда Соня ушла в комнату.
– Двадцать две, я же говорил.
– А я в «Летуаль» хотела крем за две.
Он посмотрел на меня поверх удочки.
– Лар, ну ты сравнила. Удочка – это инструмент. Крем – это баловство.
Инструмент. Хорошо. Я записала в Excel: «И. – инструмент». Двадцать две тысячи. И подчеркнула красным.
А в субботу должна была приехать свекровь.
***
Нина Петровна приходит к нам раз в две недели. Приносит банку малинового варенья, садится на кухне, пьёт чай и говорит. Говорит долго, обстоятельно, в основном про то, как женщины нынче «зажрались».
– Раньше, – начала она в ту субботу, – муж зарабатывал, жена экономила.
Я разливала чай. Молча. Соня была у подруги на дне рождения, мы с Игорем и свекровью сидели втроём. Игорь кивал. Игорь всегда кивает, когда мама говорит про «нынешних женщин».
– А сейчас – всем подавай, – продолжала Нина Петровна. – Я вот не так давно зашла в магазин. Бельё. Девочка стоит, выбирает. Комплектик – две тысячи двести! Это, говорю я, как же.
Я поставила чайник на подставку.
– Я как раз такой купила, – сказала я.
Тишина. Нина Петровна посмотрела на сына. Сын посмотрел на меня.
– Лар, – сказал Игорь медленно. – Ты купила бельё за две двести?
– Купила.
– Зачем тебе бельё за две двести?
Я подняла глаза. Нина Петровна сидела с чашкой в руках, прямая, как учительница на экзамене. Она ждала. Они оба ждали, чтобы я начала оправдываться.
– Затем же, зачем тебе часы за тридцать восемь, – сказала я.
Игорь моргнул.
– Часы – это другое.
– Почему?
– Часы я ношу каждый день.
– И бельё каждый день.
Нина Петровна со стуком поставила чашку.
– Ларочка, – сказала она тем особенным голосом, которым свекровь объясняет невестке жизнь. – Ну какое сравнение. Часы – солидные, мужчина с часами – это лицо. А бельё – это барство. Купи себе обычное за пятьсот, и хватит.
Барство. Я повторила это слово про себя.
– Нина Петровна, – сказала я. – А удочка за двадцать две тысячи – это лицо или барство?
Свекровь поджала губы.
– Удочка – это хобби. Мужчине нужно хобби.
– А женщине?
– Женщине нужны дети и дом.
Я кивнула. Поставила чайник на стол. И впервые за все эти годы не предложила свекрови вторую чашку. Она это заметила. Подняла бровь. Я отвернулась к окну.
Игорь молчал. Игорь, мой муж, отец моей дочери, восемь лет вместе. Он сидел и смотрел в стол, пока его мама говорила, что я барыня за две двести.
Это была капля. Не самая большая. Но она прокатилась внутри и упала куда-то в желудок, и желудок сжался.
Я встала.
– Я пойду полежу. Голова болит.
И ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Открыла ноутбук.
И начала считать.
***
Я считала три часа. Свекровь ушла, Соня вернулась, поужинала, легла спать, а я всё сидела за ноутбуком. Игорь заглянул в спальню один раз, спросил, что я делаю, я сказала «работаю», он буркнул «ну работай» и ушёл смотреть футбол.
Я подняла все выписки по картам за год. Свою и его. У нас никогда не было паролей друг от друга, я заходила в его приложение спокойно. Я выгрузила все операции. Вычистила то, что было «на семью», продукты, коммуналка, бензин на работу, садик Сони, лекарства. Оставила только «личное». То, что человек тратит на себя.
К часу ночи у меня было две таблицы.
Игорь, личное, за двенадцать месяцев:
– Удочка карбоновая – двадцать две тысячи.
– Часы Tissot – тридцать восемь тысяч.
– Сапоги болотные – девять с половиной.
– Кепка – четыре двести.
– Куртка-ветровка для рыбалки – шесть восемьсот.
– Спиннинг (второй) – четырнадцать тысяч.
– Блёсны, воблеры, всякая мелочь – по чекам около восьми тысяч за год.
– Двенадцать рыбалок с друзьями: бензин, шашлыки, водка, ночёвки – в среднем по семь тысяч за выезд. Восемьдесят четыре тысячи за год.
Итого: сто восемьдесят шесть с половиной. На себя. За год.
Я. Лариса. Личное. За двенадцать месяцев:
– Маникюр шесть раз – десять восемьсот.
– Краска для волос – две четыреста.
– Куртка серая – четыре восемьсот.
– Бельё – две двести.
– Колготки и носки – тысяча восемьсот.
– Помада, тушь – тысяча двести.
Итого: двадцать три тысячи двести.
Я смотрела на две цифры. Сто восемьдесят шесть с половиной и двадцать три. Восьмикратная разница. Восемь к одному.
А он сказал, что я транжира.
Я закрыла ноутбук. Пошла на кухню. Налила воды. В груди было очень тихо, как перед грозой, когда ветер останавливается.
Я вернулась в спальню. Игорь уже спал, отвернувшись к стене. Я легла на свою сторону, на самый край, как привыкла. И уснула. Спокойно.
В воскресенье мы с Игорем почти не разговаривали. Он смотрел телевизор, я гуляла с Соней в парке. К вечеру он спросил, что на ужин. Я ответила, что в холодильнике есть котлеты. Он разогрел сам.
В понедельник, на работе, я рассказала Тамаре. Тамара слушала, не перебивая. Когда я закончила, она сказала:
– Распечатай.
– Что?
– Распечатай эти две таблицы. И положи перед ним. Молча.
– Тамара, он скажет, что я считаю каждую копейку.
– А он не считает?
Я подумала. Он считал. Каждую мою копейку считал. Бирку с куртки он сразу заметил. Бельё за две двести запомнил.
– Он скажет, что это унизительно.
– Лар, – Тамара поправила очки. – А семь лет жить «транжирой» при таком раскладе – это как?
Я промолчала. И кивнула.
В обеденный перерыв я зашла в наш отдел, где принтер. Распечатала две таблицы. Аккуратно, на хорошей бумаге, скрепкой соединила. Положила в папку. Папку – в сумку.
И стала ждать выходных. На субботу я позвала и свекровь, и Тамару. Свекрови сказала, что хочу собраться по-семейному, поговорить про лето, дачу, Соню. Тамаре: «тортик к чаю».
Я хотела, чтобы при них.
Это было решение. Может быть, не самое умное. Но – моё.
***
В субботу я встала рано. Нажарила блинов, сварила борщ, заварила хороший чай. Соню отправила к моей маме на весь день. Мама обрадовалась, она давно звала. Я не хотела, чтобы Соня была дома.
В двенадцать пришла свекровь, с банкой малинового варенья, как обычно. В половине первого пришла Тамара, с тортом. Игорь насупился.
– Мам, ты чего сегодня? И Тамара тут? Вы что, договорились?
– Я их обеих позвала, – сказала я. – Хочу посидеть.
Сели за стол. Я разлила чай. Нина Петровна начала про то, что у соседки невестка купила платье за восемь тысяч и теперь, видимо, в долгах сидит. Тамара ела торт и поглядывала на меня. Игорь жевал блин.
Я сходила в спальню. Принесла папку.
– Игорь, – сказала я. – Я хочу тебе кое-что показать.
Он поднял глаза. Свекровь насторожилась. Тамара отложила вилку.
– Что это?
Я открыла папку. Достала первый лист. Положила перед ним.
– Это твои личные траты за двенадцать месяцев. Я выгрузила из банка и посчитала.
Игорь посмотрел на лист. Потом на меня. Потом снова на лист.
– Лариса, ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
Свекровь наклонилась, прищурилась, начала читать.
– Сто восемьдесят шесть с половиной, – прочитала Нина Петровна. – Это что?
– Это сколько ваш сын потратил на себя за год, – сказала я ровно. – Удочки, сапоги, часы, рыбалки. Только на себя. Не на семью.
Игорь стал красным. Пятна по щекам, шея пунцовая. Я давно не видела его таким.
– Лар, ты с ума сошла? Это мои деньги, я зарабатываю!
– Подожди.
Я достала второй лист. Положила рядом.
– Это мои личные траты за тот же год. Двадцать три тысячи двести. Маникюр, краска, куртка, бельё. То самое бельё, мама, – повернулась я к свекрови, – за которое вы меня неделю назад называли барыней.
– Ларочка, ну зачем ты так.
– Затем, Нина Петровна, что неделю назад за этим столом я была «барство», а ваш сын с часами за тридцать восемь – «лицо». Я неделю об этом думала. И я хочу, чтобы вы посмотрели на цифры. Просто посмотрели.
Игорь схватил оба листа. Скомкал.
– Это унизительно!
– Унизительно, – согласилась я. – А когда ты при дочери называешь меня транжирой за куртку за четыре восемьсот – это как называется?
Тамара тихо отпила чай. Свекровь сидела прямая, как доска. Игорь дышал, как после пробежки.
– Я больше не хочу общего бюджета, – сказала я. – С завтрашнего дня я плачу свою половину коммуналки, свою долю продуктов, свою долю Сониных кружков из своей зарплаты. А ты свою долю из своей зарплаты. Что остаётся у тебя, покупай удочки. Что остаётся у меня – я сама решу, на что потратить. Понял?
– Лариса!
– Понял, я спрашиваю?
Игорь не ответил. Нина Петровна встала.
– Это не разговор. Это спектакль. Я пошла.
И пошла. Хлопнула дверью. Не попрощалась.
Тамара осталась. Игорь сидел, смотрел в скомканные листы. Я налила себе ещё чаю.
Дверь хлопнула во второй раз. Игорь ушёл. С удочкой. В рыбацкой куртке, которую только что я сама и посчитала.
Тамара посмотрела на меня поверх очков.
– Ну ты дала, – сказала она тихо.
– Дала.
– Свекровь – это перебор, Лар.
– Знаю.
– Но удочка с ним. Видимо, к Витьке поехал. Жалеть себя.
Я кивнула. Села. Положила руки на стол. Холодные. Тамара накрыла одну своей.
Мы сидели молча. На столе остывали блины.
А я впервые за семь лет чувствовала, что в груди тихо. Совсем тихо. И ни одной цифры в голове.
***
Игорь вернулся в воскресенье вечером. Молча. Пах костром и водкой. Сам взял подушку из спальни, сам постелил себе в гостиной. Я не помогала. Утром в понедельник он ушёл на работу, не позавтракав.
Я в обед перевела ему на карту три тысячи. Со словами «свет за прошлый месяц, моя часть». Он не ответил.
В среду пришла зарплата. Я в приложении банка открыла отдельный счёт. Перевела Игорю свою долю: коммуналка, садик, продукты. Остальное оставила на новом счёте. Своём.
Это и были мои деньги. Впервые за семь лет.
Свекровь не звонит. Игорь сказал, что мама «обиделась» и приходить больше не собирается. Я кивнула. Не извинилась.
Игорь две недели спал в гостиной. Потом сам вернулся в спальню. Я не звала, не гнала. Лёг на свою сторону, на самый край. Так и спим, на одной кровати, на разных краях. Молча.
Прошло три месяца.
Игорь рыбачит реже. Раз в полтора-два месяца, не каждый. Удочка та самая, карбоновая, стоит в углу. Он на неё косится, но молчит. Часы носит. Кепку носит. Новых снастей не покупает.
Я купила себе платье. За пять тысяч двести. Игорь увидел бирку, открыл рот, посмотрел на меня и промолчал. Я повесила платье в шкаф.
Соня иногда спрашивает: «Мам, а почему папа теперь такой тихий?» Я говорю: «Папа думает». Соня кивает. Соня умная.
Со свекровью мы не виделись с той субботы. Игорь ездит к ней один, по воскресеньям. Иногда привозит банку малинового варенья. Ставит на холодильник молча. Я не открываю. Стоит уже шесть штук в ряд.
Мы с Игорем разговариваем. О Соне. О даче. О том, что машине нужны новые шины. Когда речь заходит о деньгах, у каждого свои. Он не лезет в мои, я не лезу в его. Он не называет меня транжирой. Я не называю его никак. Просто – Игорь.
Тамара иногда спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «Нормально». Она смотрит, поправляет очки, ничего не отвечает.
Так и живём.
Может не надо было при свекрови и подруге показывать его траты? Или правильно сделала?