– Лена, ну ты опять котлеты пересолила.
Олег отодвинул тарелку. Сидел в спортивных штанах, живот наполз на пояс. Я только что зашла. Пальто ещё в руках, сумка с продуктами у двери. Девять лет так. Прихожу с работы в семь, он уже дома с пяти, и всё равно ужин на мне.
– Я попробовала. Нормально посолила.
– Нормально? Ты вкус потеряла что ли? Пересоленные котлеты – это когда жена не любит мужа. Это все знают.
Я сняла пальто. Повесила. Прошла на кухню, не глядя на него. На столе пустая тарелка от обеда, который я ему утром оставила. Чашка с засохшим чаем. Хлебные крошки. Он за весь день не убрал ничего. Пришёл с работы, разогрел, поел, лёг на диван. Сколько помню себя замужем, всё одно и то же.
– И почему ты опаздываешь? Я тебе шесть раз звонил.
– Я работала.
– Жена с работы летит к мужу. А ты ползёшь.
Я открыла кран. Стала мыть его тарелку. Руки у меня в трещинах, зимой стирка, летом стирка, круглый год эти его рубашки, которые он каждый день меняет, потому что «мужчина должен быть свежим». Семь рубашек в неделю. Тридцать с лишним за месяц. И каждую я глажу.
– Ты вообще слышишь? Я с тобой говорю.
– Слышу.
– А ответ?
– Олег, я устала.
– Ты устала. А я не устал? Я с восьми на ногах. У меня ответственность.
У него отдел из трёх человек. У меня большой комбинат, я главный бухгалтер. Зарплата у меня семьдесят восемь, у него пятьдесят пять. Но он «глава семьи», поэтому деньги на крупное идут с моей карты, а потом он гордо рассказывает друзьям, что «обеспечивает». Я молчу всё это время. Не поправляю.
– Завтра Серёга придёт. С Машкой. Чтоб у нас всё было нормально, поняла?
– Поняла.
– Картошку с мясом. Селёдку с лучком. Торт сама испечёшь, не покупай эту дрянь магазинную.
Я кивнула. Тарелку поставила сушиться. Тарелка с трещиной, у нас одна такая. Я её в ноябре уронила, треснула, но не разбилась. Олег тогда час орал, что я «как корова». Я её всё равно оставила. Не выбросила. Зачем, не знаю. Может, чтобы помнить.
– И не забудь, у Серёги аллергия на орехи. Так что в тортик не клади.
– Не положу.
– И скатерть постели белую. Не цветастую.
– Хорошо.
– И вино купи. Хорошее. Не эту бурду из магнита.
Я кивала. Считала про себя: одна скатерть, две тысячи на химчистку после прошлого раза. Бутылка вина две с половиной. Орехи отменяются, тогда новый рецепт торта ещё надо найти. Я завтра встану в пять.
Телефон вздрогнул в кармане. Катя.
«Ленка, в пятницу ко мне приедешь? Я пирог твой любимый испеку. С капустой. Сто лет не виделись».
Я посмотрела на экран. Катя зовёт уже четвёртый месяц. Я всё откладываю. То Олег, то ужин, то рубашки. В последний раз мы виделись прошлой весной. Сорок минут на машине от меня до Кати. Сорок минут, а я не могу выкроить.
– Кто там пишет? – Олег уже стоял за плечом.
– Катя.
– Опять зовёт? Скажи ей, что ты замужем.
Я не ответила. Убрала телефон. Пошла в комнату переодеваться. Через стену, у соседки Ирины, играл телевизор, тихо, спокойно. Ирина одна живёт. Муж три года назад ушёл от неё. Она тогда плакала на лестнице, а сейчас у неё все хорошо и она улыбается, когда мы встречаемся в подъезде.
Я стояла у шкафа. Смотрела на свою юбку, в которой пришла. Юбка с пятном. В обеденный перерыв в столовой кто-то меня задел, кофе пролили на подол. Олег увидит, опять скандал. «Жена должна быть аккуратной». Я сняла юбку. Скомкала. Села на кровать.
Тут же что-то внутри щёлкнуло.
– Хватит.
Я сказала тихо. Но вслух.
Олег не услышал. Он на кухне гремел чайником.
– Лена! Чай мне!
Я не пошла. Сидела на кровати. Слышала, как он сам наливает, звякает ложкой, бурчит что-то под нос. Потом затих, ушёл к телевизору.
Через полчаса я вышла. Прошла мимо него на кухню. Налила себе воды. Села за стол.
– Ты чего?
– Ничего.
– Какая-то ты странная сегодня.
– Устала.
– Завтра не вздумай устать. Серёга в семь придёт.
Я кивнула. Но в голове уже было другое. Через день пятница. Катя зовёт. И что-то у меня внутри уже сдвинулось.
***
Серёга пришёл в семь десять. С Машкой. Она в новой шубке, дорогая, в руках бутылка. Олег расцвёл. Усадил их за стол. Я разносила тарелки: картошка, селёдка, торт, который пекла с пяти утра, встала специально. И так все эти годы я встречаю его гостей. Я считала. Больше двухсот ужинов. Двести раз я была официанткой в собственном доме.
К этому ужину я готовилась сутки. С работы накануне заехала на рынок: мясо, селёдка, лук. Полторы тысячи моих, с моей карты. Картошку чистила в одиннадцать вечера. Мясо тушила в час ночи. Утром в пять встала торт печь. На работу пришла в восемь, с красными глазами, главбух всё-таки, отчёт сдавать. Весь день звонил Олег. Шесть раз. «Ты не забыла про вечер?» «Свечи купила?» «Скатерть погладила?» В обед я бегала за свечами, обед свой не ела. Сорок минут на это.
И вот они сидят. Олег режет хлеб. Серёга наливает. Машка рассказывает, как они в августе ездили в Сочи. «Серёжа меня балует, не то что некоторые». Олег хохочет. Я стою.
– Ленка у меня что надо, да? – Олег хлопнул себя по груди. – Я её построил.
Машка хихикнула. Серёга кашлянул.
Я держала в руках большую тарелку с селёдкой. Стояла рядом со столом. Рука дрогнула. Не сильно, никто не заметил.
– Мария, попробуйте, – сказала я и протянула тарелку. – Селёдка свежая, утром брала.
– Ой, спасибо, Леночка!
Машка взяла кусок. Серёга тоже потянулся вилкой.
– Да чего ты её на «вы», – Олег махнул рукой. – Она как мебель. Стоит и стоит.
Я подняла глаза. Серёга смотрел в тарелку. Машка смотрела на меня. И у неё было такое лицо, как будто ей самой стало стыдно.
– Олег, – сказала Машка. – Ну ты чего.
– Чего? Шутка же. Лен, ты же не обижаешься?
Я молчала. Стояла с пустой тарелкой в руке.
– Видите? Молчит. Молчание – знак согласия. Идеальная женщина.
И он засмеялся. Громко. Серёга тоже усмехнулся, но коротко, на полсекунды, и тут же стал ковырять вилкой картошку. Машка положила руку на скатерть, будто хотела что-то сказать, и не сказала.
Я посмотрела на тарелку у себя в руке. Ту самую, с трещиной.
И пальцы сами разжались.
Тарелка ударилась об пол. Раскололась. Не на две части, а на семь или восемь. Куски разлетелись по кухне. Машка вскрикнула. Серёга вздрогнул.
– Ты что творишь? – Олег вскочил.
– Уронила, – сказала я. – Мебель же. Что с неё взять.
Прошла к раковине. Налила себе воды. Выпила. Поставила стакан.
– Серёжа, Маша, извините, у меня голова. Я пойду лягу. Вы продолжайте.
И ушла. В комнату. Закрыла дверь. Села на кровать.
Слышала, как Олег извиняется за меня: «Месячные у неё, что ли». Слышала, как Машка тихо говорит: «Ну мы пойдём, наверное». Серёга бубнил. Через полчаса они ушли.
Олег ворвался в комнату.
– Ты совсем сдурела? Ты меня опозорила!
– Я опозорила?
– Ты! При друзьях! Тарелку швырнула!
– Уронила.
– Не ври! Я видел!
Я лежала. Смотрела в потолок. Не на него.
– Олег, иди спать на диван.
– Что?
– На диван. Я устала.
– Это моя спальня! Моя кровать! Я плачу за эту квартиру!
– Половину ипотеки плачу я. Каждый месяц.
Он замолчал. Я никогда раньше не говорила ему про деньги.
Он постоял. Молча. Я думала, ударит. Никогда не бил, но я думала. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Я лежала одна. У соседки Ирины ни звука. Машка с Серёжей уехали. Олег на диване. И впервые за всё это время в этой кровати никто не дышал в шею.
Я повернулась на бок. Подтянула одеяло. Странное чувство. Не радость, не облегчение. Что-то проще. Как будто кто-то убрал с груди чугунный утюг.
Утром Олег уехал на работу, не позавтракав. Хлопнул дверью так, что дом тряхнуло. Я налила себе кофе. Достала телефон.
«Катя, я приеду сегодня. Можно?»
***
«Лен, конечно! Жду! Пирог уже ставлю».
В пятницу я отработала до шести. Собрала папки, выключила компьютер, накрасила губы. Впервые за месяц. Спустилась к парковке.
Села в машину. Завела. И вместо того чтобы повернуть направо, к дому, повернула налево. К Кате.
Сорок минут по пробкам. Я ехала и ничего не думала. Радио играло. Какая-то старая песня, но я не особо ее слушала.
В семь телефон зазвонил. Олег.
Я отклонила.
В семь пятнадцать опять.
Отклонила.
В семь сорок я была у Кати. Поднялась, позвонила в дверь. Она открыла. В фартуке, мукой нос измазан. Обняла меня прямо в коридоре.
– Ленка, господи. Ну ты живая?
– Живая.
– Заходи. Пирог поспел.
Я зашла. Сняла куртку. Прошла на кухню. У Кати чисто, светло, на окне фиалки. Она одна живёт после развода, четыре года. Дочка взрослая, в Питере. Кухня маленькая, но дышать там можно.
– Садись. Чай или вино?
– Вино.
Она удивилась. Я никогда не пила в гостях. Олег не любил, чтоб я приходила домой «под градусом».
– Тогда вино.
Налила. Я попробовала. Терпкое. А бутылка уже была початая. Видно, успела по бокальчику без меня.
Телефон зазвонил снова. Олег. Я посмотрела на экран. Шестой вызов.
Выключила.
– Кать, – сказала я. – Я сегодня не пойду домой.
Катя посмотрела на меня. Не спросила ничего. Просто кивнула.
– У меня раскладушка есть. И халат твой старый – помнишь, ты у меня в студенчестве оставила.
– Помню.
Мы ели пирог. Пили вино. Катя рассказывала про дочку. Как та в Питере живёт с парнем, как они котёнка взяли, как дочка её зовёт переехать ближе. Катя думает. Я слушала. Не говорила почти. Только спросила про бывшего. Она махнула рукой: «Уже два года не звонит. И слава богу».
В одиннадцать я включила телефон. Одиннадцать пропущенных. Олег. Олег. Олег. Шесть смс. Я не открыла ни одну.
«Олег, я у Кати. Ночую тут».
Отправила. Выключила снова.
Катя постелила мне на раскладушке в зале. Я легла. Тихо. У неё за окном фонарь, лампа на тумбочке. Я лежала и считала своё дыхание. Один. Два. Три. На двадцатом уснула.
Утром Катя пожарила сырники. Мы пили кофе на кухне в халатах. У меня не звонил телефон, он был выключен. Я даже не помнила, где он.
– Лен, – сказала Катя. – Ты так в первый раз?
– Что в первый раз?
– Не пришла домой.
Я подумала.
– За девять лет – да.
– Вернёшься?
– Сейчас? Не знаю. Через час, может. Через два.
Катя кивнула. Налила ещё кофе.
– Допьёшь – пойдёшь. Не допьёшь – посидишь ещё.
Я улыбнулась. Кажется, впервые за неделю.
Домой я вернулась в три. Олег сидел на кухне. Серый. Невыспавшийся. Стол не убран: грязные тарелки, чашки, засохшие корки.
– Ты где была?
– У Кати.
– Я тебе одиннадцать раз звонил.
– Знаю.
– Знаешь? И что?
– И ничего.
Он встал. Пошёл на меня. Я не отступила. Стояла в коридоре, в куртке.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю.
– Я с ума сходил! Я в полицию хотел звонить!
– Но не позвонил.
– Что?
– Не позвонил, видимо, не очень-то и сходил с ума.
Он остановился. Открыл рот и сразу закрыл.
– Олег, – сказала я. – Я устала. Девять лет встречала тебя с работы. Кормила. Гладила рубашки. Слушала, что я «мебель». Сегодня я не встретила. Один раз. Один вечер.
– Ты жена!
– Я жена. Не прислуга.
Прошла мимо него на кухню. Открыла холодильник. Молока нет. Хлеба нет. Он за сутки ничего не купил. Никогда не покупал хлеб, говорил, что «это бабье дело».
– Я пойду в магазин, – сказала я. – Тебе ничего не брать?
Он молчал.
Я взяла кошелёк. Вышла. На лестнице встретила Ирину. Она с пакетом из магазина шла. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Только кивнула. Как-то так кивнула, что я поняла: она всё знает. Слышала через стенку все эти годы.
***
Прошло три недели.
Олег спит на диване. Сам так выбрал. В первую ночь после моего возвращения сказал: «Не лягу с тобой, пока не извинишься». Я не извинилась. Третью неделю спит в зале. Подушку себе купил новую, большую, дорогую. Сказал, что у него от моей болит шея. Я не возражала.
Со мной не разговаривает почти. Только по делу: «соль передай», «когда счёт за свет». Рубашки гладит сам. Криво, с заломами, но гладит. На работу ходит мятый. Раньше я его утюжила в шесть утра, чтоб всё хрустело. Теперь сам все делает. Рассказывает родне, что я «с ума сошла», «бес попутал», «бабский климакс». Свекровь звонила, орала час. Я её послушала и положила трубку. Не нагрубила. Просто положила. Через два дня перезвонила сама. Коротко: «Татьяна Петровна, я устала. Если будете кричать, буду сразу класть трубку». Она бросила первая. Больше не звонит.
Котлеты я больше не делаю. Раз в неделю варю борщ себе. Олег ест бутерброды. Хочет, ест. Не хочет, не ест. Меня это больше не касается. Хлеб теперь покупает сам. Научился. Раньше говорил, что «не мужское дело». Сейчас покупает.
К Кате езжу по пятницам. После работы, прямо с комбината, не заходя домой. Возвращаюсь утром в субботу. Олег молчит. Один раз попробовал спросить «когда это кончится». Я ответила: «Когда я решу». Больше не спрашивает.
С Ириной мы стали разговаривать. Встречаемся на лестнице, она зовёт на чай. Один раз я зашла. У неё герань на окне, кот рыжий, и тихо так в квартире, непривычно. Она сказала только: «Ты не торопись. Я тоже не торопилась».
На развод я не подавала. Может, подам. Может, нет. Сижу, думаю. Я девять лет ждала. Теперь его очередь.
Скажите честно: перегнула я тогда, что выключила телефон и не пришла домой? Или правильно сделала?