Утром она не дала себя поцеловать. Просто дёрнула плечом, устала, обиделась. А вечером шахта взорвалась, и Галина выла в снегу так, что у спасателей немели руки. Всё из-за одной грязной тарелки. Никто не знал, что это несказанное «прости» станет последним. Давайте по порядку.
Они прожили вместе пятнадцать лет. Ссорились, конечно, как все. Мирились, опять же как все тихо, без пафосных букетов, просто утром кофе в постель или короткое: «Спишь? А я не сержусь уже».
Но такого, как в тот вечер, не было никогда.
Всё началось с мелочи. С пустоты в холодильнике и грязной посуды, которую Галина (ей тогда было сорок два, но руки уже знали усталость, которую не скроешь) попросила помыть ещё утром.
Муж, Николай, пришёл с шахты уставший, лицо в угольной пыли, глаза красные от недосыпа. Он хотел только одного: упасть на диван и смотреть тупой сериал, не думая ни о чём.
— Коль, посуду-то когда? Я целый день как белка в колесе, — устало бросила Галина, укладывая младшую дочку Алису.
Николай молчал. Это молчание всегда её бесило. Он мог часами не отвечать, просто пережидая бурю, как скала пережидает волны. Но сейчас у Галины лопнуло терпение. Подростковая дерзость старшего сына, двойка по математике, сломанная стиральная машина, всё это комом подкатило к горлу.
— Ты вообще слышишь меня?! — её голос сорвался на крик. — Я одна, что ли, всё должна? Детей я, работу я, дом я! А ты? Лёг на диван и царь!
Николай тяжело поднялся. В его фигуре, широкоплечей, сильной, сейчас чувствовалась усталость не физическая, душевная.
— Галя, прекрати. Я смену в забое отстоял. Там, между прочим, кровля дышит, надо было крепить руками. А ты про посуду…
— Ах, про посуду?! — вскипела она. — Да если бы ты хоть раз в жизни… — и понеслось.
Это была та самая ссора, где слова как ножи. Никто не пытался остановиться. Оба знали слабые места друг друга. Он сказал про её вечную недовольство. Она про его «никчёмные копейки» и «вечно пьяные глаза», хотя сегодня он был трезв как стекло. Остановились только тогда, когда заплакала Алиса из спальни.
— Зря вы, — высунулся из своей комнаты сын-подросток, глаза злые и испуганные. — Чего вы всегда?
Галина, тяжело дыша, ушла на кухню. Николай так и остался в зале. Легли спать молча. Отвернувшись к разным стенкам.
Утром она встала к плите привычка, выработанная годами. Нажарила его любимых сырников (чёрт дёрнул, сама не поняла, зачем). Поставила чай.
Николай вышел, уже одетый в робу. Он потоптался, глядя на её спину, потом подошёл близко. Положил тяжёлую шахтёрскую ладонь на плечо.
— Галя… — голос хриплый, виноватый. — Не серчай. Я вчера… ну, дурак. — Он наклонился к её щеке, чтобы поцеловать, как делал каждое утро уже пятнадцать лет.
Галина дёрнула плечом. Отвернулась. Не от злости даже, от какой-то глупой, детской обиды, которая вдруг проснулась в ней. «Пусть помучается, — пронеслось в голове. — Пусть знает, как меня обижать».
— Опоздаешь, — сухо бросила она.
Николай замер на секунду. Вздохнул так тяжело, что, казалось, прогнулся пол. Схватил хлеб, термос с чаем и вышел, не хлопнув дверью, а как-то тихо, по-особенному тихо. Словно хотел, чтобы она его окликнула.
Она не окликнула.
День прошёл как обычно: работа, магазин, школа, кружки. Галина даже не думала о ссоре, столько дел. Только к вечеру, когда накрыла на стол и выглянула в окно, внутри кольнуло: уже восемь, а Николая нет.
Обычно он возвращался к семи. Она позвонила, «абонент недоступен». На шахте часто не ловило.
— Мам, а папа скоро? — спросила Алиса, отодвигая тарелку с пюре.
— Скоро, доченька, — машинально ответила Галина, но на сердце заскребли кошки.
Пробило девять. Десять. Одиннадцать. Дети уже спали. Галина сидела у окна, сжав руки в колени. Она прокручивала в голове вчерашнюю ссору, своё утреннее «отвернись» и ей становилось душно. Словно кто-то сжимал горло невидимой рукой.
В половине двенадцатого ночи она услышала крики на улице. Сначала не разобрала, а потом… Потом то, от чего кровь стынет в жилах.
— Взрыв на шахте! Спасателей вызывают! Завалило!
Галина выскочила в одном халате на мороз. За ней следом сын с ее одеждой. Соседка, тётя Зина, бежала ей навстречу с белым лицом.
— Галя… Коля твой где? Он же в этой смене? Говорят, на их участке…
Дальше Галина не помнила. Как добежала до автобуса, как её везли к шахте, как сидел на холодной земле сын, обнимая плачущую Алису.
Всё было как в мутном, липком сне. Она прорвалась к оцеплению, хватала за куртки спасателей, кричала: «Коля! Там мой Коля! Он не вышел! Он не мог не выйти!»
А потом был тот страшный час — час ожидания, когда молчит телефон, а на въезде стоят заплаканные женщины, и в воздухе пахнет гарью и смертью.
Им сказали не сразу. Сначала привезли троих живых, сломанных, в копоти, но живых. Потом ещё двоих. А потом главный инженер, седой мужчина с белыми губами, снял каску и пошёл к толпе.
— Список. Те, кто был в четвёртой лаве. Список погибших. — Он прочитал фамилии. Когда он произнёс «Николай Петрович Субботин», Галина, кажется, засмеялась. Громко, истерично, страшно.
— Не может быть, — сказала она с улыбкой сумасшедшей. — Он же меня утром поцеловать хотел. Он же… я ему чай налила.
Она не выла с самого начала. Не кричала. Просто села прямо в снег, обхватив колени, и начала раскачиваться. А потом из её груди вырвался звук — такой, что мужчины крепились и отводили глаза. Бабский, древний вой. Вой потери, когда сердце рвётся так, что, кажется, сейчас просто умрёшь от разрыва.
Она вспомнила всё. Вспомнила, как он вёз её в роддом, как боялся взять новорождённую Алису на руки — «я же в угле, я же перепачкаю». К
ак каждое первое апреля приносил огромную коробку с её любимым «Птичьим молоком». Как в прошлом году, когда у неё подскочило давление, он сам помыл полы и сказал: «Лежи, командир, я справлюсь».
И как вчера… Как вчера она назвала его копейки никчёмными. Как он отвернулся к стене. Как она дёрнула плечом утром, когда он хотел её поцеловать.
— Прости, — шептала она в снег, в темноту, в этот ледяной ад. — Ну прости меня, Коля. Я дура. Я старая злая дура. Ты же вернёшься? Ты же сильный. Ты же всегда возвращался.
Но шахта молчала. Спасатели молчали. И когда под утро вынесли тело, накрытое брезентом, Галина вдруг успокоилась. Совсем. Смотрела сухими глазами, как грузят в машину, как плачут женщины.
А потом подошла к сыну, взяла его за руку и сказала:
— Не уходи никогда в обиде, слышишь? Никогда. Даже если мать будет не права. Даже если весь мир рушится. Подойди, поцелуй, скажи «прости». Потому что завтра может не наступить.
Дома она зашла в спальню. На тумбочке стояли его часы. Она остановилась в тот момент, когда рванула кровля.
Галина взяла часы, прижала к груди и легла на его сторону. Подушка ещё хранила запах горьковатый, табачный, родной. И этот запах стал для неё последней каплей.
Она плакала до тех пор, пока не заболело всё нутро. А потом, сквозь всхлипы, как заклинание:
— Я бы сейчас всё отдала. Всё на свете. Чтобы только ты вошёл в дверь, грязный, уставший, с этими своими чёрными руками. Я бы ноги тебе мыла. Я бы слова худого не сказала. Только вернись. Ну вернись же, Коля…
Но дверь молчала. И тишина в прихожей была громче любого взрыва.
ЕСЛИ ЗАПОМНИТЕ ТОЛЬКО ОДНУ ВЕЩЬ ИЗ ЭТОЙ ИСТОРИИ — ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ ОНА.
Знаете, женщины, есть в этой истории страшная правда, которую мы часто забываем. Мы ужасно экономим на любви. Откладываем «прости», «спасибо», «я тебя люблю» на потом. На завтра. На «помиримся, куда он денется».
А он может не деться. Может уйти в шахту. Может просто выйти за хлебом и не вернуться. Может уснуть и не проснуться.
Не дёргайте плечом от поцелуя. Не уходите спать в обиде. Миритесь. Сегодня. Сейчас. Потому что завтра может быть катастрофически, невыносимо поздно. И никакой вой, никакие «прости» уже не вернут того, кто стоял утром на пороге с протянутой рукой.
Берегите своих «Коль» и будьте мудрее. Цените каждую секунду, когда вы вместе. Вы согласны?
Чтобы читать интересные истории, подпишитесь на канал.
Чтобы Вам приходили уведомления о публикации новых материалов на канале (справа выбираете нужный канал) , показываю для примера, как это сделать на скрине. Стрелочками показываю куда нажать. Подписки- Выбрать канал-Три точки-Присылать уведомления.
Эти рассказы могут вас заинтересовать