Часть 3. Заключительная. Истории первой любви моей мамы.
Он сдержал слово, развёлся. И пусть Верка устроила скандал на всю Ржавку: посуда в осколки, волосы клоками, проклятия до небес – Николай ушёл. Оставил жене дом, машину, всё нажитое.
Сам взял рюкзак, смену белья и уехал в Мурманскую область на рыболовецкое судно «Северная звезда». Ради Люси.
А она? Она осталась. Потому что дети. Потому что Сережа. Потому что нельзя разрушать чужую жизнь, даже если своя как недостроенный дом.
Письма от него приходили раз в месяц. Люся получала их на почте, конверты с обратным адресом: г. Мурманск, а/я 47. Она прятала их в шкатулку, под вязаную салфетку. Читала по ночам, когда семья спала. Сережа ничего не знал или делал вид.
«Люсь, привет с Северного полюса. Шучу, мы южнее. Тут красиво: сопки, море, чайки. Но холодно. Я купил себе теплый бушлат. Вспоминаю нашу вишню. Помнишь, как ты упала с чурбака? Я поймал тебя. Руки помнят твою талию. Скучаю. Коля».
«Люська, сегодня был шторм. Нас качало трое суток. Думал, всё — конец. А потом вспомнил тебя и отпустило. Ты мой берег, Люся. Ты всегда была моим берегом. Прости, что не доплыл».
«Люся, я купил тебе подарок. В Мурманске есть магазин с янтарем. Кольцо. С камешком как твои глаза. Оставлю у твоей матери, она обещала передать. Надень когда-нибудь. Пусть хоть маленькая часть меня будет с тобой».
Люся не отвечала. Не могла. Взяв ручку, писала: «Коля, я тоже тебя люблю. Приезжай. Будем вместе. К черту всё». И рвала. Потому что дети. Потому что Сережа. Потому что нельзя разрушать чужую жизнь, даже если своя как недостроенный дом.
Шли годы. Четыре года. Сорок восемь писем. Люся знала наизусть каждое.
В декабре, перед самым Новым годом, в школе раздался звонок. Люся сидела в учительской, проверяла сочинения на тему «Моя любимая книга». Звонили из райцентра, от дальней родственницы Николая тети Зины.
— Люся, ты сидишь? — спросила тетя Зина голосом, каким говорят только о смерти.
— Сижу. Что случилось?
— Колька наш… Погиб. Траулер в шторм попало. Трое суток искали. Нашли не всех. Его нет. Тело, говорят, не нашли. Море, Люба. Оно не отдает.
Люся не упала в обморок. Не закричала. Она положила трубку, закрыла тетради, сложила ручки. Сказала завучу: «Мне нужно уйти, заболела». Села в автобус, доехала до своей деревни, зашла в дом. Сережа был на работе, дети в школе.
Она прошла на кухню, включила чайник. Выключила. Достала из шкатулки все письма (сорок восемь конвертов) и последнее, сорок девятое, пришло на прошлой неделе.
Перечитала его в который раз.
«Люся, скоро Новый год. Я буду на вахте, но мысленно с тобой. Загадай желание. Только честное. А я загадаю: чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной. Твой Коля».
Она села на пол, прижала письма к груди и завыла. Страшно, громко, по-звериному так, что соседка тетя Нюра прибежала стучаться в дверь. Люся не открыла. Она выла, пока не охрипла. Потом затихла и просидела до вечера, глядя в стену.
Когда пришел Сережа, она сказала ему всё. Про Николая, про любовь, про письма, про то, что никогда его не любила. Сережа долго молчал. Потом обнял ее.
— Дура ты, Люська, — сказал он. — Дура. Я всё знал. Все эти годы знал. Ждал, когда ты сама скажешь.
Она не поверила. Но он действительно знал, потому что мужья чувствуют, когда жена спит с ними и думает о другом. Сережа не ушел. Не стал кричать. Просто был рядом.
Похороны были пустыми, без тела. В деревенской церкви отпели, поставили памятник на кладбище, где лежали Козловы. Люся пришла одна. Верка не пустила, но Люся пролезла через забор. Стояла у гранитной плиты с надписью: «Николай Петрович Козлов. 1938— 1990. Погиб в море». Положила белые хризантемы, он любил белые цветы.
— Здравствуй, Коля, — сказала она шепотом. — Я пришла. Прости, что поздно. Прости, что не ушла тогда. Прости, что не родила тебе детей. Прости…
Она стояла и плакала, а вокруг падал снег. Первый снег того декабря. Белый, чистый, как лепестки той самой вишни.
Потом была обычная жизнь. Люся доработала до пенсии, проводила детей в институты, похоронила Сережу. Он умер от инсульта на семьдесят первом году. Переехала к дочке в город, но каждую весну приезжала в Горюхино. Сажала цветы на могиле и вишню, ту самую, пересадила от старого дерева. Ухаживала, поливала. Она выросла — новая вишня, молодая и цвела так же буйно.
Внучка Аленка, когда подросла, спросила однажды:
— Ба, а ты кого-нибудь любила по-настоящему? Ну, как в кино?
Люся сидела на скамейке у дома, грела руки о кружку с чаем. В саду цвели яблони — бело-розовое облако.
— Любила, Аленка, — сказала она. — Одного человека. Всю жизнь.
— А он где?
— На небе, наверное. Или в море. — Она помолчала. — Но он всегда со мной. Вот здесь и показала на сердце.
— А дедушка Сережа? Ты его не любила?
— Любила. По-другому. Как друга, как отца моих детей. Но та любовь другая. Она — свет. Она всю жизнь горит, даже когда человека нет.
Внучка не поняла. Тогда. А потом выросла, влюбилась сама, прочла старые письма из бабушкиной шкатулки и поняла всё.
Люся умерла в апреле, когда яблони только начинали цвести. Восемьдесят два года. Тихо, во сне. На тумбочке у кровати нашли старую фотографию: парень и девушка под вишней, смеются, держатся за руки. На обороте надпись карандашом, почти стертая: «Люся и Коля. Лето 1955. Навсегда».
Рядом лежало янтарное кольцо. Люся носила его всегда, а перед смертью сняла и положила рядом с фотографией.
В деревне до сих пор помнят эту историю. Бабки на лавочках вздыхают: «Эх, Люська да Колька… Недолюбили. Недожили». А по весне, когда цветут вишни, молодым кажется, что в старом саду у оврага мелькают две тени — высокая и тонкая. Они кружатся в вальсе
Часть 3. Заключительная. Истории первой любви моей мамы.
Мама мне ее рассказала в 25 лет. Она всю жизнь любила Николая.
А у вас была любовь, которую вы пронесли через всю жизнь, даже не будучи вместе? Напишите в комментариях – это очень важно.
Часть I Начало
Часть II Продолжение
Чтобы Вам приходили уведомления о публикации новых материалов на канале (справа выбираете нужный канал) , показываю для примера, как это сделать на скрине. Стрелочками показываю куда нажать. Подписки- Выбрать канал-Три точки-Присылать уведомления.
Эти истории могут вас зацепить
.
.
.
.