Месяц травень
Присев на корточки, Ведагор вглядывался в прозрачную воду быстротечного ручья, что весело журчал промеж узловатых корней деревьев. Нет, не на свое отражение любовался чародей – об ином он мыслил. Темные брови его были сдвинуты на переносице, в глазах читалось беспокойство. Тем диковиннее это казалось посреди погожего весеннего дня, когда лес звенел неумолчными трелями птиц, а ветер шумел в верхушках проснувшихся елей.
Ведагор продолжал наблюдать за ручьем, а затем опустил руку в студеную воду, чуя мягкое перекатывание струй по ладони. Глубоко задумался он и сидел эдак еще долго, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Тревожно отчего-то ему стало…
А дело было вот в чем. Аккурат к середине зимы чародей неладное в лесу почуял. Обошел он тогда свои угодья и не сыскал в спящем царстве ничего подозрительного. До весны порешил обождать. Едва сошел в чащобе снег, отправился Ведагор сызнова червоточину искать. Болота едва ли не на брюхе исползал, всю нечисть переполошил: глядите, мол, в оба, не затесался ли где середь вас чужак-перевертыш? Нешто никого и ничего? Во всяком овражке побывал, под каждый камень заглянул, в каждую нору нос сунул. Везде было пусто! Не сыскал чародей инородных следов на своей земле. А, меж тем, чутье говорило обратное…
Будто бы тлетворное дыхание Тьмы коснулось верхушек вековых елей, будто бы тень невидимого Зла пала на древний леc. Проскользнула беда черным вороном в ясном небе, взрезав крылами густую лазурь, и набежала на солнце туча – но лишь на мгновение. Солнце сияет высо́ко, припекает ласково, а по душе Ведагора словно кто когтистой лапой провел…
В месяц травень пошел как-то Ведагор на ручей, что неподалеку от его поляны протекал. Наполнил ведерки, по привычке умылся тремя пригоршнями воды, и студеная влага взбодрила душу, охолонула жар уже поспевшего загореть лица. Фыркнув, чародей напился из своих ладоней, и вдруг замер: нечто непривычное ему во вкусе воды почудилось. Отведал сызнова – вода, как вода. Чистая, подобно девичьей слезе, ледяная: из самых недр земных рожденная.
Просидел Ведагор на корточках возле ручья долгонько, но эдак ничего и не смекнул.
- Ну, будет ужо надумывать! – вслух успокаивал он себя. – Ладно все вокруг: лес от зимы пробудился, зверье и птицы теплу радуются, молодая трава пахнет свежестью. Авось, опасения мои темные – всего лишь блажь. У меня вона какова радость на сердце! Скоро сын народится – поди, со дня на день счастье это познаю… ох, Малуша… истосковался я по тебе!
И, подхватив ведерки сильными руками, чародей поспешил по тропке на родную поляну.
Меж тем, с наступлением весны жизнь в селении пришла в движение. Как начал таять снег да светать стало раньше, принялся народ готовиться к долгой трудовой поре. Мужики дотемна возились на дворах с рабочей утварью, бабы наводили порядок в закромах да погребах. Не до праздного лежания на печках стало даже старикам. Бабка Светана, и та целыми днями крутилась на дворе. В меру своих сил старалась подсобить Малуше со скотиной управиться да прочими житейскими надобностями. Молодая травница в последнее время на диво неповоротлива стала, и одна старуха смекала, отчего: срок подошел Малуше дитя народить.
Третьяк будто бы не примечал странного, полагая, что беспокоиться рано, но бабка Светана-то ведала, что к чему, потому велела внучке от греха подальше со двора не высовываться.
- Пошто оно нам надобно? – говаривала она той. – Сама разумеешь: пойдут сплетни, разговоры. Бабы-то молчать не станут: тут же разнесут по всей деревне, что на сносях ты. Порешат, поди, что тяжелая ты замуж пошла. Добро бы коли не трепались! А ежели вздумают Третьяка подначивать? Ведаешь, каков язык у некоторых. Втемяшится Третьяку в голову чего дурное… ох… шила в мешке не утаишь, оно и ясно, однако оберечься надобно!
Малуша вздыхала и соглашалась. Одно ее печалило: что время сбора первоцветов прошло, а она так и не побывала в лесу. Тошно было Малуше в родных стенах, душа рвалась на волю, прочь из деревни, к своему лю́бому в лес!
Как-то рано поутру, до восхода солнца, пошла молодая травница в баню. Давеча Третьяк истопил ее дюже жарко, и баба Светана строго-настрого запретила внучке туда соваться.
- На другой день сходишь! – махнула рукой старуха.
Спорить Малуша не стала. Собрала необходимые травы и дала Третьяку с собой в баню, дабы тот их запарил в ведерках. Промаявшись ночь, она поднялась ни свет ни заря и, подхватив чистую одежу, тихонько выскользнула из горницы.
В тишине бани, в теплом воздухе, пропитанном запахом трав, Малуша завсегда находила успокоение. Это было время, когда она могла помыслить о своем, и никто не мешал ей ни словом, ни взглядом.
Покуда Малуша провозилась в бане, уж рассвело. Одевшись, она собралась было в избу, как вдруг взгляд ее скользнул по краю широкой лавки…
В полутемном уголке неприметно лежал аккуратный букетик белых лесных цветов. Вздрогнув, травница взяла его в руки и вдохнула знакомый пряный дух:
- Заячья кровь… расцвела уж… нешто это он? Нешто его рук дело? Поди, ночью приходил! Ведагор…
Малуша почуяла, как сердце неистово забилось в груди. Всполошилось и дитя, почуяв, что кровный отец его о себе напомнил.
Спрятав букетик за пазуху, травница вышла из бани и порешила обойти двор, хотя и разумела, что поутру чародей прятаться нигде бы не стал. Не его это было время, да и не его вотчина. Завернув за угол дома, Малуша столкнулась с Третьяком и охнула от неожиданности.
- Пошто поднялась эдак рано, жена? – вопросил тот, сонно зевая. – Нынче тебе не грех силы поберечь! О дитя нашем помысли. Бабка Светана сама на стол соберет.
- В бане я была, - буркнула Малуша, - давеча-то не сходила…
- Охота с утра пораньше, что ль, плескаться?
- Охота…
Проскользнув мимо Третьяка, Малуша шмыгнула в избу.
В горнице бабка Светана уже поспела собрать на стол и возилась в углу с какими-то снадобьями.
- Чего это ты, бабушка? Али прихватило тебя?
- Мешочек с целебными травами состряпать хочу для Загляды, - отвечала старуха. – Грунька давеча пожаловалась, что дюже дите у нее беспокойное: никто по ночам в избе глаз сомкнуть не может.
Малуша вздохнула:
- Бедная Грунька! И без того житья нету от невесток, а тут еще дите чужое спать не дает…
- Что поделаешь, - развела руками бабка Светана. – Такова наша доля: али свое дите нянчи, али за чужими приглядывай. Окромя Груньки, работниц-то в доме нету: Загляда от сына не отходит, а Злата сама тяжелая, не за всякое дело теперича берется. Вот Грунька из сил и выбивается. А как же: за скотиной ходить – ей, избу мести да одежу стирать – тако же. Балуй с Вешняком избу новую рубят, и днями напролет их нету. Воду, дрова таскать – это все Грунькина забота.
- Жалко мне ее, - искренне призналась Малуша. – Невестки вовсе обленились, всю работу на нее скинули. К Загляде нынче не подступиться, а Злата, я слыхала, по полдня отлеживается на лавке – сказывает, мочи нету подыматься, ноженьки болят.
- Ничего, - кивнула бабка Светана, - скоро свое дитя народит: некогда станет лежать-то.
- Вовсе тогда Груньке туго придется…
- Добро, хоть Третьяк подсобил Балую сруб возвести: эдак быстрее дело справят. Токмо что пора летняя наступит – в поле все пропадать станут. Нет, не сладить им скоро, не сладить…
- Бабушка… - шепнула было Малуша, но тут дверь отворилась, и вошел Третьяк.
- На дворе умылся, сынок? – вопросила старуха.
- Угу, - буркнул тот и сел к столу.
Покуда он уплетал кашу, то и дело кидал пристальные взгляды на жену.
- Пошто ты эдакая встревоженная? Стряслось чего, али худо тебе?
- Дите забеспокоилось, - отозвалась Малуша, оглаживая живот.
- А я сказывал: неча в баню поутру шастать! Поди, жар еще не вышел…
- Вышел, вышел… хорошо там, в бане, спокойно, и травами пахнет.
- Ты дюже не усердствуй! Мне надобно, дабы сын живым и здоровым народился.
Опустив глаза, Малуша проговорила:
- Даст Бог, так и будет…
Третьяк поглядел на старуху:
- Ты, баба Светана, образумь внучку-то. Сама сказываешь, всякое может приключиться. Воду пущай вовсе не таскает: сам принесу, ежели надобно.
- Добро, добро, сынок! – закивала травница. – Ты не пужайся, я с нею рядом.
Малуша вопросила:
- Нынче тебя к полудню ожидать на похлебку?
- Поглядим. Вестимо, загляну проведать, все ли у вас ладно.
Насилу дождавшись, когда Третьяк отправится прочь со двора, она показала бабке Светане белый букетик. Старуха сощурилась:
- Чего это? Нешто заячья кровь? Откудова же?
С опаской оглянувшись на дверь, Малуша горячо прошептала:
- В бане лежал. Думается мне, Ведагор это!
- Как же, по-твоему, он в селение пробрался?
- Да мало ли всякого чародеям подвластно! Я давно дивиться перестала, бабушка. Иное меня волнует: его это знак, его! Иначе и быть не может.
- Ну, положим, что так, - кивнула старуха. – Окромя него, пожалуй, оставить лесные цветы тут было некому… впрочем…
Малуша покачала головой:
- Он это! Знамо, за меня тревожится! Со мною-то все ладно, да теперь я мыслю, не стряслось ли у него чего худого…
- Жив-здоров, думается мне! – отмахнулась бабка Светана.
- Ох, бабушка! А ежели недаром он знак порешил мне подать? Вестимо, свидеться со мною желает!
- И не проси! – насупилась старуха. – Никуда я тебя нынче не отпущу! В уме ли ты, внучка?! На сносях ужо, а у самой в голове невесть что творится! Негоже по лесу бегать в эдаком виде! Да ежели разродишься от натуги, что делать станем? Тебе, напротив, до последнего денечка надобно терпеть, дабы раньше сроку не прихватило!
- Я разумею… - тихо ответила Малуша. – Но, сердцем чую, свидеться он желает! Не так глуп Ведагор, дабы меня в лес гнать нынче! Мыслю, сюда он заявится…
- Куда это – сюда?! – выпучила глаза травница.
- Ясное дело, не в избу. Прежде он в баню ночью захаживал. Сердце мне говорит, что и нынче эдак будет.
- Эх-х, девка… - покачала головой бабка Светана, - ты чего ж удумала? Станешь ночь напролет в бане просиживать заместо того, дабы спокойно спать-почивать? А Третьяк-то чего молвит?
- Потому и прошу я тебя, бабушка, подсобить! – взмолилась Малуша. – Я дождусь, покуда он заснет, и в баню пойду. А ты покарауль, дабы меня он не хватился. Сама ведь сказываешь, что не спится тебе нынче по ночам! Все равно ведь бодрствовать станешь…
- Ох, Малуша! Не об себе я печалюсь… просто не по душе мне все это!
- Не тревожься, бабушка: Третьяк крепко спит!
Поразмыслив, бабка Светана вздохнула:
- Бог с тобою, ступай!
Малуша еще до наступления вечера сходила в баню, отнесла себе мягкое покрывало и целую связку колотой лучины, дабы ни в чем не иметь нужды. Когда явился Третьяк, они потрапезничали и улеглись довольно рано. Токмо старуха осталась при лучине копошиться с травами.
Выждав некоторое время после того, как Третьяк захрапел, Малуша поднялась и на цыпочках выбралась из своего угла. Увидав, что бабка Светана возится со снадобьями, она прихватила с собою в баню ступку для толчения трав, дабы чем-то занять руки на время ожидания.
- Пойду я, бабушка!
- Ступай, ступай! Да гляди: допоздна не засиживайся! Неровен час, пробудится Третьяк да неладное заподозрит.
В бане было тихо, темно и немного жутковато, но сохранившееся тепло обволакивало, а запах трав туманил разум. Малуша зажгла лучину и уселась на широкую лавку со ступкой в руках. Долго ли, коротко ли, а она уже начала было терять счет времени, как вдруг дверь тихонько скрипнула. Вздрогнув всем телом, Малуша увидала, как в баню, пригнувшись, вошел Ведагор.
Она, подскочив, бросилась в его объятия, но чародей опасливо отстранился, указав взглядом на округлившийся живот травницы:
- Тише, моя радость! Сыну бы нашему не навредить: боязно мне крепко в объятиях тебя сжимать!
- Не пужайся, не навредишь.
Ведагор бережно приложил обе ладони к животу Малуши, а затем мягко приобнял ее.
- Экий он богатырь…
- Чует, что отец кровный к нему явился: сызнова всполошился.
- Радость моя… тосковал я по тебе… тревожился… а нынче гляжу – с тобою все ладно, и вроде бы тревога отпустила… сыскала ты цветы мои?
- Заячью кровь? Само собою… как увидала их тут поутру – сразу о тебе помыслила… чуяла, что нынче явишься ты – эдак и вышло!
Чародей припал к губам Малуши долгим поцелуем, а затем проговорил:
- Присядь теперь! Уйми стук сердца: сыну, поди, дышать тяжко.
- Ох… ежели бы ведал ты, как горько мне зимою бывало! Мнилось – а вдруг позабудешь ты меня?
Ведагор усмехнулся:
- Никак, ты надо мною потешаешься? Ни на один день, ни на мгновение я не забывал ни о тебе, ни о сыне нашем.
- И ты из дум моих не выходишь. Не ведаю, как буду жить, ежели видаться с тобою не сможем!
- Пошто ж не сможем? – нахмурился чародей. – Таковые речи твои – что нож мне по сердцу! Покуда сама желаешь видать меня, я никуда не исчезну. Радость нас великая впереди ожидает: сын скоро народится. Теперь уж недолго ждать осталось…
Малуша вздохнула:
- Не обессудь, но Третьяк сам порешил выбрать ему имя: в честь деда своего Еремеем наречь желает. Как я супротив него пойду…
Ведагор покачал головой:
- Я разумею это. Но не печалься, радость моя. Вы можете дать нашему сыну любое мирское имя, потому как однажды это уже не будет иметь значения. Став чародеем, он возродится для жизни новой, и наречен будет по-иному. Пущай придет в этот мир Еремеем: я не стану препятствовать.
- Ох… камень с души ты у меня снял! А я кручинилась, что досада тебя возьмет али злоба…
- Злоба? – хмыкнул Ведагор. – Пошто ж мне худо о тебе мыслить? Мирские обычаи я еще помню… Третьяк себя отцом почитает, потому и стоит на своем… иное меня более всего заботит…
В его глазах промелькнула тревога, и Малуша вопросила:
- Не стряслось ли чего у тебя? Тревогу твою я чую.
- Ты оберег мой носишь? – прямо вопросил Ведагор.
- Ношу! – травница вытянула из-под ворота рубахи кожаную тесьму. – Вовсе не снимаю я его!
- Вот и славно. Так-то оно надежнее будет! И не вздумай расставаться с ним!
- Молви, как на духу: пошто вопрошаешь об этом? Беда какая мне грозит?
Малуша в ужасе зажала рот рукой.
- Нет, моя радость! – уже мягче ответил чародей. – Не пужайся. Тебе вон о ком мыслить надобно! Смекнула? То-то: о сыне нашем! Дабы народился он в срок да крепким, здоровым богатырем рос.
Молодая травница положила голову ему на плечо. Так хорошо ей вдруг стало, спокойно, что слова оказались не надобны. Некоторое время они молчали, а затем Ведагор усмехнулся:
- Значится, заячью кровь ты в цветках признала… а про то, что плоды ядовиты, стало быть, ведаешь?
- Ведаю! – кивнула Малуша. – Но листья да корни мы с бабушкой для снадобий собирали…
Внезапно она осеклась, потому как Ведагор встрепенулся:
- Прости, моя любушка… но прощаться нам пора! Чую, настало время.
- Эдак скоро? – вздохнула Малуша.
Чародей прикоснулся к ее губам и проговорил:
- В лес тебе покамест ходу нет – не покидай селения. Береги сына нашего!
- Но… когда же мы свидимся?!
- Я сыщу время!
И Ведагор вынырнул из бани в темную весеннюю ночь…
- Куда же ты… - прошептала одними губами Малуша.
Всхлипывая, она утерла невольные слезы и принялась собираться восвояси, как вдруг нутро ее скрутила внезапная боль…
______________________________________
*«Заячья кровь» – одно из народных названий майника двулистного. Растение получило название из-за характерной формы и цвета плодов – мелких красных ягод, напоминающих капельки крови. Плоды ядовиты для человека, однако корни и листья раньше использовались в народной медицине. Майник цветет в конце весны-начале лета, произрастает в хвойных и смешанных лесах. Мелкие белые цветки собраны в соцветия кистевидной формы (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true