Тревожит меня погода и напрягаться заставляет. Уже не просто охота выругаться, а нечто похожее на панику одолевает. Беспрестанный холод с дождями, сырость и грязь кругом. Пора бы уж дачный сезон открывать, да куда в такую мерзопакость? Лишь второго мая сухой и тёплый день обещают, только вряд ли удастся что-то поделать. Ведь всё залито по самое не могу, надо ждать пока просохнет хоть немного. А значит огородные работы придётся отложить незнамо насколько.
Мы с Фёдором словно кони, запертые в стойле, на волю рвёмся, на широкий простор. Весенних грибов хочется, с металлоискателем побродить, да и потерянный таз не мешало бы отыскать. Только безуспешны все наши порывы, воля покамест недосягаемой остаётся. Наши жёны, наоборот, сохраняют на этот счёт философское спокойствие. Да оно и правильно. Природные закидоны от нашего желания не зависят. Можно хоть до психоза себя довести, но толку всё равно не будет.
Это рабочее утро, впрочем, как и все прежние, выдалось промозглым, снег с дождём сыпал. Холодный злой ветер насквозь пронизывал и норовил зонт из руки вырвать. Прям настоящая поздняя осень. Придя на «скорую», не стал я останавливаться на перекур, погода желание отбила. В родном медицинском корпусе всё было без изменений, комфортно и сухо.
Давным-давно, когда я только начинал работать, утренняя пересменочная суета порождала во мне нервозность и необъяснимую тревогу. Казалось, будто над головой нависло тяжкое скопище неразрешимых проблем. Предстоящая смена пугала и ощущалась как запутанный бесконечный лабиринт. Неизвестно, сколько бы продолжались мои терзания, если бы не старшие коллеги.
Хотел сперва сказать, что мне привили пофигизм, но это было бы ошибкой. Ведь пофигизм по сути является равнодушно-наплевательским отношением ко всему без разбора. Нет, во мне воспитали разумное спокойствие с выдержкой. Во всяком случае я давно прекратил накручивать себя без веских поводов. Теперь начало каждой смены встречаю пусть и не как праздник, но в неомрачённом настроении.
– Эх, Иваныч, ты вчера многое потерял. Самое интересное пропустил! – сказал после приветствий врач Анцыферов.
– А что такое? – спросил я.
– Вчера в нашей психбольнице был настоящий дурдом…
– Здесь на «скорой» или в настоящей психбольнице? – не врубился я.
– В настоящей, конечно. Нас туда вызывали. Короче, в четвёртом отделении санитарка с буфетчицей ужрались в сопли и разодрались. Трезвый медбрат начал разнимать и ему досталось, всю рожу расцарапали!
– Так вы к нему ездили? – спросил я.
– Нет, к санитарке. Зачем-то попёрлась в административный корпус, не дошла и в кустах завалилась. Повод был «женщина без сознания». Буфетчица оказалась покрепче, у отделения во дворе гулевонила, матом орала. А там же кругом камеры, сам знаешь. Охранники и медбрат топчутся, не знают что делать. Пришёл зам по работе с сестринским персоналом, говорит забирайте обеих. А куда мы их денем? Санитарку растолкали, нашатырём надышали, она сразу свалила. Буфетчица тоже не захотела ехать. Как мы их, силой, что ли потащим? Вызывайте, говорю, полицию, пусть они разбираются. Ещё не хватало нам с пьяными хулиганами возиться. Ну и всё, уехали.
– Так это прямо средь бела дня происходило? – спросил я.
– Нет, вечером, часов в пять. Как раз ужин привезли, не знаю, кто больных-то кормил.
– Дааа, <офигеть>-не встать! – только и смог сказать я.
Такое происшествие в голове не укладывается. Четвёртое отделение – это отделение неврозов, в просторечье называемое санаторным. Все пациенты там полностью вменяемые, среди них есть люди непростые, так сказать, с положением в обществе. Без сомнений они уже в курсе случившегося и списать на то, что им почудилось, не получится. Вполне возможно и в соцсети выложат соответствующую информацию.
Сам я, чего греха таить, в прошлом тоже небезгрешен, позволял себе многое, как вспомнишь, так вздрогнешь. Но чтоб ужраться во время работы, да ещё и с дракой, нет, не бывало такого. Дело тут не только в дисциплинарном проступке или другом правонарушении. Это прежде всего откровенное неприкрытое свинство, показатель того, что тебе доверять нельзя абсолютно.
Пьянство младшего персонала принято оправдывать низкими зарплатами и кадровым дефицитом. Мол, где найдёшь приличного человека, готового пахать за столь смешные деньги? Однако это всё чушь собачья. Пьющий работник – это не работник, толку от него ноль. Лучше уж пусть вакансия висит, чем такого держать и расхлёбывать последствия его выходок.
***
На конференции старший врач доложил о возмутительном случае:
– Поступила жалоба из приёмного отделения второй детской на фельдшера Звонарёва. Привёз мальчика десяти лет в состоянии алкогольного опьянения, непромытого.
– Ну и в чём дело? – неприязненно спросила начмед Марина Владиславовна.
– Дык он сам проблевался, без промывания, – простецки ответил Звонарёв, сидевший в зале.
– Это что за разговор? Вы фельдшер или кто? Что значит «проблевался»?! Позорище! – вскипела начмед.
– А как ещё сказать? Ну вырвало его, какая разница? Зачем промывать-то? – по-прежнему флегматично и даже нагловато ответил он.
– Затем, что надо! Вы с кем работаете? – не утихала Марина Владиславовна.
– С Максом Балашовым.
– Получается, что вы оба не владеете техникой промывания желудка!
– Почему, владеем…
– Нет! И вам всё пофиг! Вам и сердечно-лёгочная реанимация тоже пофиг! Знаю я ваши разговоры: «Дед зачехлился, да и ладно!». Протокол реанимации от балды нарисовали! Прямо сейчас пишите объяснительную!
– Так у него же «тубик», лёгкие сгнили, – продолжал вяло отбрёхиваться Звонарёв.
– Пишите объяснительную прямо сейчас! Больше вы не будете самостоятельно работать! – кипела Марина Владиславовна.
– Не, я лучше уволюсь. Сейчас напишу заявление,– сказал Звонарёв и вышел из зала.
– А я подпишу без промедления, – сказал вдогонку главный врач.
Если молодой специалист чего-то не знает или не умеет, это не беда. Правда, при одном условии: он должен оперативно, без понуканий, устранить свои пробелы. А коль ему на всё плевать и утруждать себя неохота, значит надо гнать его из профессии поганой метлой. И чем дальше, тем лучше.
***
После конференции особо не рассиделись. Первый вызов прилетел около девяти: странно себя ведёт мужчина тридцати семи лет.
Прибыли к недостроенному кирпичному одноэтажному дому. Возле него нас встретили две женщины, одна постарше, другая помоложе. Ни испуганными, ни сильно встревоженными они не были, а значит чего-то из ряда вон не происходило.
– Здравствуйте! С ним что-то не то творится, с головой нелады, – сказала та, что постарше.
– Погодите, вы ему кем приходитесь? – спросил я.
– Я – мать, она – родная сестра. Но мы все порознь живём, он одинокий после развода. Никак дом не достроит…
– А нелады с головой в чём проявляются?
– Считает, что за ним идёт слежка. Какие-то чёрные машины преследуют. И говорит, что люди чего-то плохое замышляют. Со своим другом рассорился, а они с детства дружили. И вообще стал каким-то бестолковым, суетится и сам не знает зачем.
– У психиатра наблюдается?
– Нет, никогда не был. Только у нарколога анонимно лечился. Он одно время сильно пил, из-за этого и с женой развёлся, теперь алименты на нём висят. Мы его уговорили пойти к психиатру в ПНД. Ну и что вы думаете? Вчера поехал на своей машине и не доехал. На полпути машину бросил и домой пешком вернулся. Говорит, что чего-то напугался. Машину Димка привёз, его двоюродный брат…
– Он сейчас работает?
– Да, на заправке. Машины заправляет.
– Не агрессивный?
– Нет, что вы, тихий-спокойный. Мы бы не стали вас тревожить, кабы он сам пришёл к психиатру. Просто безвыходная ситуация.
В доме отделки не было, на уют ни намёка, видать ещё руки не дошли. Наш визит больной воспринял спокойно, без ярких эмоций. Внешность его ничем особенным не отличалась, обычный мужчина с грустноватым лицом.
– Георгий Сергеич, что вас беспокоит? – спросил я.
– То, что я не спал какое-то время. Я работаю заправщиком, сутки – трое, сон нерегулярный. С работы прихожу и отсыпаюсь, когда дел нет
– Но родных ведь что-то смущает? Нас же неспроста вызвали? – заметил я.
– Я занимаюсь домашними делами. Переживаю, как бы дом достроить и всё такое.
– Так что же у вас со сном?
– Я привык к одиночеству, свои мысли сам привожу в порядок.
– Вы давно одинокий?
– С две тысячи двадцать третьего, после развода.
– А не секрет, почему развелись?
– Жена сказала, что надоело на стройке жить…
– И всё-таки ваших родных что тревожит?
– Их беспокоит, что я начал худеть.
– Вы стали меньше есть?
– Я привык есть вечером, мне всего хватает.
– Значит вы едите как обычно и всё равно похудели?
– Да, как обычно. И я намного лучше себя чувствую, лёгкость появилась. Даже позвоночник перестал болеть, у меня там грыжа.
– То есть вас похудение не тревожит?
– Нет, нисколько. Наоборот, у меня сейчас подъём, прилив энергии.
– Это всё хорошо, но как-то не вяжется с вашими опасениями. Ведь вы считаете, что люди настроены против вас?
– Ну это по моему мнению. Я с сестрой поделился и вот, что из этого вышло.
– Поясните, пожалуйста, как к вам люди относятся?
– На меня все смотрят как-то по-другому. Перестали прислушиваться.
– Может узнали про вас что-то нехорошее?
– Они как будто завидуют. Мой друг вообще перестал меня слушать. Что ни говорю, ему всё по барабану. Но я никому не навязываюсь. Не хотят, значит не хотят.
– Георгий Сергеич, а слежку за собой не замечали?
– Я когда еду, за мной всегда едут чёрные машины, а впереди – белые, они зелёный свет обеспечивают. Поэтому я стараюсь ехать за белыми.
– Как вы думаете, кто это такие? Что им от вас надо?
– Не знаю, я стараюсь разобраться, но пока никак. Думаю, что всё-таки разберусь.
– А угрозу не чувствуете?
– Нет, но как-то неприятно.
– У вас нет ощущения, что вокруг словно театр, постановка?
– Что-то такое было, но я не хочу об этом думать, голову забивать.
– А ваши мысли окружающим неизвестны?
– Главное поставить перед собой цель. У меня цели есть всегда. Так и надо идти по жизни.
– Георгий Сергеич, а в голове у вас никаких мыслей или разговоров не звучало?
– Было один раз, друг с женой обо мне разговаривали.
– Что-то плохое говорили или нет?
– Нет, по-дружески, советы давали.
– Они к вам лично обращались или в третьем лице о вас говорили?
– Между собой, по-доброму так, без злости.
– А ваши собственные мысли не звучали?
– У меня мысли, как бабушку встретить. Ей девяносто три года, и она собирается ко мне приехать. В такие годы и ещё в силах! Надо хоть во дворе порядок навести.
– Георгий Сергеич, ваши мысли вслух не звучали?
– Не замечал… Вроде нет.
На этом наша беседа не завершилась, но полностью приводить её не буду. Наиболее важные моменты уже отражены. Выставил я аффективно-бредовый синдром. Думаю, что он возник на фоне шизоаффективного расстройства. На госпитализацию Георгий Сергеевич согласился без лишних вопросов и это очень обрадовало. Ведь нам удалось поймать психоз в состоянии маленького росточка, ещё не успевшего укорениться. Бред только начал формироваться, был жиденький и не кристаллизовался.
Термин «кристаллизация бреда» означает окончательное, полное формирование бредовой идеи. Это происходит по типу озарения: «О, вот теперь-то понятно, кто за мной следит и что от меня хотят!». А у Георгия Сергеевича до такого не дошло. Он «замечал» слежку, но подробностей не знал и лишь намеревался во всём разобраться. Слуховые псевдогаллюцинации у него были отрывочные, в виде одного эпизода, когда он «слышал» разговор друга с женой. «Голоса» им не овладели, не поселились в нём всерьёз и надолго.
Всё это означает, что психоз удастся купировать на начальном этапе и прогноз тут очень хороший. Именно потому, завершив этот вызов, я испытал чувство удовлетворения. А вот с водительскими правами Георгию Сергеевичу однозначно придётся расстаться. Ничего не поделаешь.
Следующий вызов был к женщине семидесяти лет с болью в груди, одышкой и слабостью. Такое сочетание у пожилого человека всегда настораживает, предвосхищая проблемы.
На скамейке у подъезда пятиэтажки сидела пожилая женщина с огромным баулом. Особого внимания мы на неё не обратили, намереваясь пройти мимо, но она нас остановила:
– А вы, наверное, ко мне, к Курицыной?
– Получается к вам, – ответил я и спросил: – А что вы здесь делаете?
– Как что? Собралась в больницу, чтоб понапрасну время не терять, – бодренько ответила она.
– Слишком уж вы резвые. Сперва надо вас осмотреть, снять ЭКГ. Прям сию минуту мы вас никуда не повезём, – недовольно сказал я.
– А чего смотреть-то? Я вам и так всё расскажу. У меня ишемическая болезнь, гипертония. Просто время подошло для больницы. Мало ли что, инфаркт или парализует. Я в обязательном порядке каждый год ложусь, мне только там помогают.
– Идёмте в машину, сделаем ЭКГ и кое-что у вас спросим.
– Ну ладно, идёмте, – нехотя согласилась она и заворчала: – У меня с собой все ЭКГ, все выписки. И так всё понятно…
Кардиограмма хоть и не была нормальной, но ничего тревожного на ней не наблюдалось. Давление чуть повышено, пульс семьдесят восемь. Сатурация, то есть насыщенность крови кислородом, вообще распрекрасная, аж девяносто восемь процентов. Ну и с чем везти? Нарисовать с потолка нестабильную стенокардию – затея глупая. Ведь тогда пришлось бы применять один хитрый препарат, называть который запрещено. Он находится на особом-преособом учёте и шутки с ним чрезвычайно плохи. Без показаний его не введёшь и даже просто не напишешь. Ни к чему на ровном месте неприятности получать.
Разумеется, больная осталась крайне недовольной. Раньше она ложилась в стационар планово, по направлению терапевта. А в этот раз решила процесс упростить. Зачем бегать сдавать анализы, если можно уехать в больницу на «скорой»? Только просчиталась она, и себя, и нас потревожила понапрасну.
Далее поехали к мужчине сорока пяти лет со странным поведением. В примечании написано, что до этого три недели пил. Да уж, после такого удивляться нечему. Явилась белая горячая фея и по всей видимости уходить не собиралась.
Частный дом с резными наличниками некогда был красавцем, теперь же являл собой зрелище жалкое. Несмотря на то, что был он обитаем, в нём царила мерзость запустения. Кругом грязь и хлам. Наш пациент испуганно суетился, оглядывался и что-то с себя стряхивал, приговаривая:
– Чего такое? <Самка собаки>, откуда они взялись? Больно, <распутная женщина>!
– Что случилось? Кто на тебя напал? – спросил я.
– Ай, <самка собаки>, они кровь пьют!
– Кто они-то? – спросил Герман.
– Пиявки присосались! Уберите их, больно! Как их оторвать-то? Жирные какие! …ля, ну чего такое?
– Сейчас, погоди, – сказал Виталий и сделал вид, будто снимает с него пиявок. Но, как и следовало ожидать, этот трюк не принёс результата.
– Вот, вот они, никак не отцепляются. Сейчас всю кровь высосут!
– Когда последний раз пил? – спросил я.
– Слышь, где Пашка? Позови быстро! Куда он делся-то?
Вдруг откуда ни возьмись нарисовался помятый и весь какой-то неприметно-серенький мужичок:
– А вы мне давление не померяете? – тихо попросил он.
– Конечно! Давай уж и корешей приводи, ща всем будем мерить! – саркастически ответил Виталий.
Каюсь, в этот раз я не проявил корпоративной солидарности, поступил неэтично. Уж больно не понравился мне вид этого мужчины. Бледное лицо, на лбу испарина, заметная одышка. Было очевидно, что к нам он обратился не от нечего делать.
– Что беспокоит? – спросил я.
– Грудь сдавило и слабость…
– С похмелуги? – спросил Герман.
– Не, я похмелился, а только хуже стало…
– В груди болит? – спросил я.
– Немножко болит и давит сильно.
– Ты где живёшь? – спросил я.
–, только в приделке.
– Хорошо, жди, сейчас мы тебе другую бригаду вызовем.
Заниматься им у нас возможности не было, ведь пациент с делирием успокаиваться не желал, колбасился и требовал постоянного надзора. Поэтому мы вызвали бригаду, после чего отправились в наркологию. И только в вечернюю пересменку узнали, что у того скромного мужичка инфаркт оказался. К приезду коллег он сильно уронил давление, но его стабилизировали и благополучно увезли в областную больницу на стентирование.
Для профессиональных алкоголиков опохмелка не баловство, а жизненная необходимость. Если нет возможности получить медицинскую помощь, только на неё вся надежда. Можно, конечно, силы воли набраться и выходиться на сухую, но что из этого выйдет, неизвестно. Однако опохмелка отнюдь не панацея. Тот, с инфарктом, и сам похмелился, и своего белогорячечного кореша хотел подлечить. А каковы результаты сего безобразия, мы видим без дополнительных пояснений.
Ну а дальше был обед, обычный и, как всегда, неинтересный. Передышку нам дали щедрую, больше двух часов и завершилась она, разумеется, вызовом. На улице нас ждал избитый пьяный мужчина двадцати пяти лет.
Местом был спальный район на окраине, застроенный панельными пятиэтажками. Возле старых бетонных плит нас встречали несколько молодых мужчин. Поддатые и разгорячённые, они имели настрой совсем не дружелюбный. Стало понятно, почему именно нам дали этот вызов. Ведь обычная линейная бригада могла и сама превратиться в пострадавших.
Вместо джентльменских любезностей была исполнена старая песня «<Фигли> так долго?». Пропустив её мимо ушей, мы приступили к делу:
– Кого тут избили? – спросил я, не наблюдая никого в бессознательном состоянии.
– Тимоху. Вот он сидит, не видите, что ли! – загомонили мужики.
Тимоха сидел на корточках, прислонившись к плитам с правой стороны, поэтому сразу мыго не заметили. Пьяный до полного изумления, с разбитой физиономией, он бормотал что-то матерное и беспрестанно сплёвывал.
– Идём в машину! – велел я и мои парни его подняли.
Только завели болезного в салон, как туда полезли его кореша, типа мы без друга никуда, с ним поедем. Однако ничего у них не вышло, ибо оказались вежливо и решительно «посланными». Дабы не накалять обстановку, мы отъехали подальше, как говорится, с глаз долой.
– Что беспокоит? – спросил я.
– Да я <фиг> знает… Э, мне <пописать> надо.
– У тебя что-то болит? – спросил я, не обращая внимания на его потребности.
– Дай я <пописать> схожу!
– Куда ты пойдёшь, тут народ ходит! – попытался я воззвать к разуму.
– Да мне <пофиг>! А пацаны где? Пустите, мне к пацанам надо! – сказал он и ломанулся к двери.
Что ж, удерживать силой мы не вправе, он же не в психозе, а просто пьяный. И отправился господин нетвёрдой походкой навстречу новым приключениям. Сомнений не было, найдёт их всенепременно.
Далее поехали к психически больному сорока шести лет, который был агрессивен и при этом прятался в подвале. Вызвала полиция.
У подъезда пятиэтажки нас встречали трое полицейских и пожилая женщина.
– Что тут приключилось? – спросил я.
– Сын опять дурит, спрятался в подвале и не выходит, – ответила женщина. – Я пыталась его уговорить, но не слушается. На меня драться налетел, пнул два раза. Уже не знаю, что и делать.
– Он у психиатра наблюдается?
– Конечно, он инвалид детства, асфиксия была, мозги нарушены.
– А обычно как себя ведёт?
– Ой, знаете, до сорока лет было терпимо. Чудил, конечно, но всё же слушался, руку на меня никогда не поднимал…
– Извините, перебью. Что значит «чудил»? Это в чём проявлялось?
– Из дома уходил, где-то скитался по нескольку дней, говорит, что гулял. Но всегда сам возвращался. А, нет, один раз милиция приводила.
– Он с детства так себя вёл?
– С четырнадцати лет.
– В школе учился?
– Да, только в коррекционной. Потом выучился на плиточника, а работать не стал.
– Выпивает?
– Раньше выпивал, когда из дома убегал. Теперь нет, и так-то дурак…
– А сейчас, что с ним не так?
– Да всё не так. Вообще без соображения. Весь грязный, заросший, вонючий, а помыться не заставишь. Как будто одичалый. Постоянно чего-то шепчет, бормочет, не дело говорит.
– Давно это всё началось?
– Уж года два и всё хуже и хуже. А в подвале он не первый раз прячется. Только раньше по-хорошему поговоришь и идёт домой, слушается. А сегодня совсем чокнулся, как бешеный.
– К психиатру ходит?
– Нет, давно не был. А что толку-то от этих похождений? Новые мозги всё равно не вставят.
– Значит ничем не лечится?
– Я ему даю <Названия двух безрецептурных седативных препаратов>, но бесполезно это. Надо бы, конечно, сходить, а как? Я с ним не справляюсь, он меня вообще не слушает. Как его заставишь? Если увезёте, может в больнице подлечат.
Полицейские тем временем нервничали. Их понять можно, ведь они теряли драгоценное время и миллион служебных обязанностей с них никто не снимал. К нашей досаде выяснилось, что в подвал они не спускались и больного не видели. Стояли и нас дожидались, <нецензурное выражение>. Так что в подвал мы полезли всей толпой. Там было сыро и душно, при тусклом свете идти приходилось осторожно, дабы не запнуться и не удариться головой о трубы.
Больной находился в кладовке, забравшись в деревянный ларь для картошки и вертел косматой головой. На уговоры вылезти он реагировал невнятным бормотанием и прицельными плевками. Полицейским, находившимся в зоне поражения, это совсем не понравилось:
– Чего делать-то? Он плюётся! – растерянно и вместе с тем раздражённо сказал один из них, вытирая рукавом плевок с груди.
– Парни, сейчас дадим чем оттереть. Давайте сначала вытащим его на свет божий! – сказал я.
Больной был невысоким и худым, совсем не тяжёлым, но сидел в ларе крепко, как моллюск в раковине. Его пришлось буквально выковыривать, соблюдая меры предосторожности, чтоб не травмировать. Оплевал он всех, ну а куда деваться? Отступать было нельзя. В конце концов всё получилось, общими усилиями завели его в машину. Плеваться он перестал, но на контакт не шёл категорически:
– Вить, ты от кого прятался? – спросил я.
– <Невнятное бормотание>.
– Скажи или кивни, тебе кто-то угрожает?
– <Молча кивнул и что-то зашептал>.
– Кто тебе угрожает? Голоса?
– А у меня органы вырезали! – с неадекватной улыбкой заявил он и добавил, обратившись ко мне: – И у тебя вырезали!
– Да и наплевать, проживём без органов, – ответил я. – Вить, ты сейчас где находишься?
– А у меня дядю убили! – с той же улыбкой ответил он.
Разговорить его так и не удалось. На все последующие вопросы он отвечал шептанием и бормотанием, разобрать которые было невозможно.
Выставил я Виктору острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении. Судя по его мимике и поведению, он обильно галлюцинировал, проще говоря, «голоса» его одолели. Кроме того, в нём и бред бурлил, правда, уже распавшийся, потерявший систему.
Во мне есть железобетонная убеждённость, что Виктор страдает шизофренией. Просто на догоспитальном этапе мы не вправе её диагностировать. Причём шизофрения у него нелеченая, запущенная, с уже сформировавшимся дефектом. Родовая травма, о которой говорила мать, тут совершенно ни при чём. Нет, объективно она есть, не спорю. Но всё-таки шизофреническая симптоматика находится на переднем плане и затмевает всё прочее.
К сожалению, случай с Виктором не единичный. Не так давно я рассказывал о вызове к молодому человеку, который заточил сам себя в комнате общежития. Тогда я возмущался бездействием матери, прошляпившей болезнь сына. Но та хоть посещала его время от времени, наездами. А мать Виктора живёт с ним бок о бок, он постоянно у неё на глазах. Вот потому ей это совершенно непростительно, невозможно отыскать ни малейшего повода для снисхождения. Как у Виктора пойдут дела, отступит ли болезнь хотя бы на чуть-чуть, неизвестно. Спрогнозировать тут невозможно.
Здесь я мог написать традиционное «вот на этом и завершилась моя смена». Только на сей раз это стало бы неправдой. Были ещё два вызова на констатацию смертей онкобольной женщины и скоропостижно скончавшегося мужчины. Только правила Дзена запрещают подробно расписывать такое. Ну а я должен подчиниться, деваться некуда.
Пока я дописывал очерк, погода наладилась, стала на загляденье. Огородный сезон мы открыли, побывали в лесу, полюбовались первой грозой. Но об этом уже в следующий раз. До новых встреч, уважаемые читатели!
Все имена и фамилии изменены