Недавно я говорила своим друзьям: «Не пропустите — в Москве будет с гастролями балет Иржи Килиана!» Это один из лучших балетмейстеров в мире. Пару лет назад я была на трёх его постановках в Осло, ничего тогда ещё не зная об этом человеке, и то, что я увидела на сцене, меня просто поразило. Мне как зрителю были непонятны две вещи. Первая — как этот гениальный человек смог все это придумать, представить в своём воображении, как вообще можно такое иметь в ментальном пространстве, откуда он это взял?.. Балетмейстер подобен архитектору: он визуализирует метафору, то, чего никак не увидишь… Или, наоборот, только её и увидишь? А откуда берутся стихи? Музыка?.. Второе, чего я не понимаю: кажется, что его танцоры нарушают законы гравитации, их движения — виртуозны. В связи с этим я стала не просто думать, но и читать, что известно о мозге тех, кто танцует.
Мне не менее интересен мозг режиссёра, постановщика танцев, композитора или архитектора. Посмотрим на танцовщиков. Танец — одна из человеческих универсалий, возможно, зародившаяся тогда, когда наши биологические предки перешли к прямохождению. Работа, которую выполняет их нервная система, очень сложна, ведь они должны сочетать свои внутренние репрезентации, не осуществлённые пока формы движений с концепцией того, что их движения означают. Когда человек танцует, у него активирован целый ряд зон в мозге. Это, конечно, прежде всего, гиппокамп и многое другое. Совершенно очевидно, что даже «простейшие» движения танцора требуют вовлеченности многих зон.
Танцоры Килиана, профессионалы высокого класса, говорят, что во время репетиций после такой нагрузки у них болит буквально каждая клеточка, потому что им приходится выполнять движения, которые они никогда ранее не делали. Обыденное мнение, что танцоры — люди недалёкие, а, скажем, математики — умные, разумеется, совершенно неправильно. Когда мы говорим, что кто-то — хороший танцор, он хорош не только потому, что его тело натренировано, как у олимпийского чемпиона, а потому, что все его движения содержательны, наполнены смыслами и эмоциями, их можно трактовать.
Майя Плисецкая говорила, что современные балерины тренированы и растянуты гораздо лучше прежних, но это у большинства из них — акробатика; у лучших — совсем другое, и духовная работа, сопутствующая их творчеству, — огромна.
Музыка сейчас тоже очень серьёзно изучается когнитивистами. Это делается вовсе не потому, что она никак ими не исследовалась раньше, а потому, что для ответа на самые главные антропологические вопросы нужно рисковать и браться за самые философски сложные проблемы (не только великое в малом — по аналогии с одноимённой передачей, но и малое в великом).
Я вот все время себя спрашиваю, чем мы, когнитивисты, вообще занимаемся? Если мы хотим найти «адреса» когнитивных функций, то тогда мы делаем глупость: сам по себе вопрос об адресах и функциях поставлен неверно, или как минимум запоздало. Не столь интересно, какая часть мозга обрабатывает моё разглядывание картины, гораздо важнее, что происходит тогда, когда я смотрю на картину? Существует прибор, с которым многие работают (и я тоже): он отслеживает микродвижения глаз. Он помогает определить, на что именно и как мы смотрим, когда читаем или рассматриваем картину.
Я очень люблю живопись и надеюсь, что немного разбираюсь в ней. Однажды, на конференции в Италии, мне предложили побыть испытуемой. И тогда я впервые села за этот прибор, рассматривать картину Вермеера. В общем, будь у меня какой-либо комплекс неполноценности, он бы тогда сыграл: оказалось, что все это время я смотрела на один манжет. Я не рассматривала ни выражения лиц, ни игру света и тени, я смотрела на манжет… И совершенно не задумывалась о том, куда был направлен взгляд; более того, несмотря на это, я смогла получить огромную и разностороннюю информацию об этой картине, хотя мои глаза вроде бы не рассматривали большую её часть.
Итак, нам интересен когнитивный путь и стиль, а не локализация функции в конкретном месте мозга. И в случае с музыкой речь идёт не просто о том, как и где «звучит флейта в мозге», а об ином видении мира. Человек способен понимать и использовать множество языков: это вербальный язык, жесты, математика, музыка и т. д., но не все они переводятся друг на друга. И музыка — совершенно особенный язык. Как говорил Шнитке, в музыке есть своя семантика.
Есть и другие непереводимые языки. Скажем, когда мы начинаем описывать сон словами, то его суть исчезает. Попытка описать картину или кино также не возымеет успеха, так как на это по определению нужно именно смотреть. Когда у Феллини спрашивали, о чем его фильмы, он отвечал: «Если бы я мог это сказать, то сел бы и написал роман или эссе. Но я снял фильм, поэтому смотрите». Так что в музыке, конечно, есть своё содержание, не только эмоции, пусть его и нельзя описать.
Другой вопрос, что чтобы его вытащить, нужно иметь не просто уши, а мозги, поскольку уши лишь принимают звук. Поэтому когда мы изучаем музыку, мы изучаем другое кодирование мира. Сейчас установлено точно, что музыка физически меняет мозг. Растёт количество и качество серого вещества, более того, музыка активизирует гены, от которых зависит допаминэргическая нейротрансмиссия, моторная активность, обучение и память. У пожилых людей со временем затухает способность ясно распознавать речь. Я имею в виду не физический, а фонематический слух, так как деградируют отделы мозга, а не органы чувств (недостатки которых легко исправляются медицинскими приспособлениями). А люди, занимавшиеся музыкой на протяжении жизни, имеют невероятно разработанный слуховой механизм — периферический и, конечно, центральный, и потому не только распознавание речи и музыки у них сохраняется дольше, но и вообще ментальные функции, включая память.
Также, например, известно, что у лондонских таксистов зоны мозга, которые отвечают за память, больше по размеру, чем у других людей. Исследование оркестрантов симфонических оркестров показало, что у них очень развита зона Брока. Все это подтверждает гипотезу эпигенеза, что образ жизни накладывает на мозг физический отпечаток. Вообще же обучение мозга — это не только то, что мы делаем в классе, это то, что происходит каждую секунду. Мы знаем, в мозге все происходит параллельно, и у него есть множество разных стратегий.
Я приведу одну метафору: работа мозга напоминает импровизацию джазовых музыкантов. Множество игроков (не обязательно нейроны, это могут быть и ансамбли нейронов или колонки, это неважно) сидят по своим местам и каждый живёт, скажем так, своей жизнью. Но вот у них появляется какая-то творческая задача, и они куда-то съезжаются для её выполнения — то есть образуются их связи, необходимые для данной работы. Так что нет универсального алгоритма для решения творческой задачи, и не может быть в принципе. Для «трафаретных» задач, вероятно, есть общие алгоритмы, хотя и это сомнительно, а для творческих — нет. У джазовых музыкантов нет нот и дирижёра, большинство из них никогда не встречались. Они просто «случайно» собрались, начинают сыгрываться и в итоге играют.
В мозге есть сеть, которая связана с контролем и вниманием. Её часто сравнивают со световым лучом, сам Павлов сравнивал внимание с лучом фонарика. Она активна, когда мы слушаем сложную лекцию, решаем трудную проблему. А другая сеть связана с воображением. Фигурально говоря, она ассоциирована с почти медитативным состоянием, когда по мозгу «гуляет» неуправляемая мысль. В этом состоянии зоны мозга, ответственные за концентрацию внимания, «отдыхают». Именно такое, почти прострацию, мы наблюдаем при сканировании мозга джазовых музыкантов во время импровизации. Это чрезвычайно ценное состояние. Именно в нем делаются открытия.
Иное интересное состояние — мысль, которая случайно на что-то набредает. Многие творческие люди говорят, что озарения приходят неожиданно, во время рутинных действий, никак не связанных с решаемой задачей: я смотрю телевизор, читаю книгу — и вдруг у меня образуется эта долго не появлявшаяся связь! История науки свидетельствует: открытие нельзя спланировать, кроме технических достижений (их может совершать и компьютер), и идеи приходят в голову, когда человек совершенно к этому не готов.
Говоря в общем, для творчества необходимо снять когнитивный контроль и не бояться ошибок. Ошибки — это прекрасно. Да и кто скажет, что такое ошибка? С точки зрения классической физики Бор, Дирак и Шрёдингер только и делали, что ошибки… Наконец, существует сеть сетей, затрагивающая многие отделы, которая обеспечивает способность быстро переключаться между разными участками. Почему нужно учить маленьких детей всему и сразу? Просто в случае, когда мы развиваем не только прикладные навыки, ребёнку открываются большие возможности. Совершенно бессознательным образом он будет обращать внимание на какие-то незаметные для остальных вещи — а чтобы это происходило, мозг должен быть подготовлен: он должен знать, что такие возможности есть!
Книга Константина Анохина и Татьяны Черниговской «Мозг и его “Я”. Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем?» (16+) исследует тайны человеческого разума, его происхождение и суть. Авторы, известные ученые в области нейробиологии и когнитологии, обсуждают главные вопросы о человеческом «Я», пытаясь определить путь к разгадке. В книге сочетаются исторические материалы, диалоги и аналитика, она ищет ответы на 20 ключевых вопросов о мозге и будущем научных исследований.